Что такое жизнь? Не знаю. Организм растёт от слияния двух клеток, которые делятся по какой-то заложенной программе. Просто делятся, отмирая, исчезая, но производя больше, чем смерть поглощает. Воспроизводство и есть жизнь? Но считаются ли живыми компьютерный вирус или растущий кристалл?

А Мари точно живая. Мы гуляем по Парижу, по улице Муфтар, заходим в магазинчики, с распродажами косметики и дегустацией духов, бродим по вернисажу, пьём кофе в кафе, наслаждаясь солнечной погодой. На Мари персикового цвета шляпа, большие круглые солнцезащитные очки, лёгкое бежевое платьице и белые босоножки на тонких ремешках, охватывающих изящные лодыжки. Шляпа Мари, как мне кажется, очень к лицу, но замечаю, что головной убор мешает: она постоянно поправляет поля, затем, в кафе, и вовсе снимает, с облегчением проводя рукой по волосам. Значит – шляпы не её, по крайней мере широкополые.

Я на секунду представляю девушку колонией делящихся по программе клеток и решительно отвергаю подобную гипотезу о жизни – колонии не может нравиться или не нравиться носить шляпки.

У Мари короткая, с удлинёнными висками, стрижка чёрных до синеватого отблеска волос, что позволяет свободно проноситься взглядам по изгибам шеи и скул. Но рука проходит дальше кончиков, как будто бы привыкла приглаживать что-то длиннее – значит и стрижки не её. Как бы не выглядело стильно, красиво и модно, есть нечто индивидуально естественное. Человек определяется зоной комфорта? Вещами, людьми и пространствами, что перестаёт замечать, принимая за должное.

Зона комфорта, конечно, не сама жизнь, но параметры её желательного существования или привычки. По ней можно определить, кто перед тобой, как найти подход и будешь ли воспринят своим, либо угловатым неудобным пришельцем. Бывает же, что встречаешь человека в первый раз, а ощущения, что знакомы лет сто, понимание друг друга с полуслова, естественно и молчать, и говорить. Вам вместе хорошо, поэтому хочется слиться в одно, как тем двум клеточкам, чтобы затем делиться. А мне очень нравиться быть вместе с Мари и очень хочется её поцеловать.

Но она поцелуя избегает. По крайней мере настоящего - в губы, страстного. А я не настаиваю. Поскольку моя задача наблюдать за Мари, за теми мелочами, что её проявляют.

С официантом Мари общается по-английски, хотя понимает французскую речь. Но ругается, когда споткнётся, по-французски. Жила во Франции? По работе или иммигрант? Или муж работал, а Мари посещала магазины, курсы йоги и книжный клуб? А кто такой Николя, которым она меня называет? Гейский приятель?

Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы – вот основа анализа. Отвечая на них, собираете пазл. Задавая их, уже знаете хотя бы половину ответа. Для того, чтобы понять человека, познать и приблизить, нужно задать много вопросов, в привычке их задавать я уже начинаю философствовать. Например, о жизни.

Мари определённо была раньше в Париже, не чувствует себя здесь туристом. Но это не её город и не её страна. Да и Мари ли она?

Марта? Берлин? Прошлись по Мюленштрассе, рассматривая остатки стены, нырнули в подземку на Варшауэр штрабе. Рыжее каре Марты забавно выбивается из-под серого берета, белая блузка, украшенная брошью, свободно спускается на узкие тёмно-синие брюки. Нет, Германия не её, вообще. Как, впрочем, и Лондон, и Амстердам… Я проведу девушку по всем городам Европы, чтобы определить, где её - именно её. Но она точно европейка.

Жизнь, это привычка? Каждый день просыпаться и помнить кем ты был вчера? С кем ты был? Что делал, что думал, что ощущал? Помнить об этом. Вспоминать. Длить череду созерцаний, коллекционировать впечатления. Жизненный опыт, багаж впечатлений – и есть жизнь? Определяет личность? Друзья, родственники, недоброжелатели, случайности, удивление открытий, стыд за ошибки… Это и есть то, что мы пытаемся сохранить, как величайшую ценность? То самое неповторимое наше? Но ведь воспоминания обманчивы.

Мы помним хорошее, забывая плохое, мы помним плохое, преувеличивая и страдая, стирая добро. Мы ни в том, ни в другом случае не помним мелочей, которые не привлекли внимания, а значит для нас и не существовали. А мелочи, между прочим, и определяли во многом жизнь. Почему мы боимся пауков и крыс, почему нам неприятен этот запах, этот вкус? А вот тот вкус и запах, напротив, приятен, хотя другие его не любят. Почему?

Причина, конечно, есть, но она спрятана. Психо и гипнотерапевты, как детективы, распутывают клубок, докапываются до первопричины. Или просто убеждают пациентов в том, что так оно и есть, вписывая причину в зону комфорта человека. Может быть они нас придумывают заново? Нельзя сказать однозначно, возможно и то, и другое. Главное, что метод работает – есть результат.

Я – не психотерапевт. Я хакер, который пытается взломать самую запутанную систему – человеческий разум. И, поскольку точно не понятно, что такое жизнь, разум и личность, то опираюсь на следы – сканированную модель нейронной сети человеческого мозга. Не так уж сложно, как может представляться, могу открыть секрет. Вам понадобится магнитно-резонансный томограф, но не тот, что в каждой больнице, а достаточного разрешения, чтобы увидеть каждый нейрон. Вам так же потребуется вместительное хранилище информации и производительный компьютер, точнее парочка: один для сканированной модели, другой для среды воздействия на неё, проще говоря – виртуальной реальности.

Модель личности, конечно, можно поместить жить в цифровой реальности, как золотую рыбку в аквариум, но у меня нет такой задачи, поэтому воспоминания модели о пребываниях в виртуальном Париже или Берлине стираются. Меня наняли, чтобы научиться читать разум, как какую-либо флэшку или жёсткий диск. Грядёт переворот в криминалистике, шпионаже, лечении психических расстройств, тестировании на профпригодность и методах обучения – то, что творится в голове, больше не будет тёмным лесом. Но в начале нужно взломать сознание, а это не так просто.

Модель нейронной сети – просто рисунок взаимосвязей. Люди давно могли отслеживать активность головного мозга, откуда и куда идёт сигнал, какие области коры возбуждаются. Но как это интерпретировать в человеческую личность, в воспоминания, образ поведения, ответить, в конце концов, на вопрос – почему так, и считать, скопировать нужную информацию, либо переписать, заменить? Требуется алгоритм, интерпретатор, который сможет перевести язык электрических сигналов мозговой деятельности в понятную форму. Его созданием я сейчас и занят – поиском ключа к любому сознанию. Но для понимания требуется разобрать до винтиков хотя бы одно и выявить закономерности.

Большие боссы выдали необходимое оборудование, финансирование и криокапсулу с этикеткой «М. Shtern» на боку. Было, да и есть, такое направление услуг, как заморозка людей с целью продления жизни. Из разряда продажи участков на Луне или названия астероидов именами жён и любовниц. Одинаково круто звучит «дорогая, я подарю тебе звезду» и «подарю вечную жизнь», любая отдастся, и всё простит за прикосновение вечности. К сожалению, никто не знает, как вечность отзовётся. Не думаю, что М. Штерн подозревала, что с её мозга снимут электронную копию и станут экспериментировать над привычками, привязанностями или реакциями, как над собакой Павлова. Да и в банке с азотом находилась лишь голова, где самым ценным оказался камень ледяного мозга. После сканирования, в принципе, можно и выкинуть, хотя, возможно, кто-то будет экспериментировать с присадкой мороженных полуфабрикатов к безмозглым телам мотоциклистов. Да, наука - циничная девка.

А, вот, Эм Штерн циничной вовсе не была. К животным относилась нормально, с симпатией, но без сюсюканья, к детям – с большим вниманием. Любила читать книги, слушать спокойную музыку, не попсу и не классику, хотя, порой, душа требовала танцпола с пульсирующей грохочущей энергетикой, но не чаще раза в полгода-год. Ей нравилось ходить пешком, ездить на велосипеде, фотографировать какие-то мелочи, типа красивого балкончика или разводов кофейной гущи на блюдце, из фотографий делать крафт-тетради и складывать на книжную полку. А когда приходили гости или сама, в тоскливые вечера с вином, рассматривать именно их, а не фотки себя в альбомах или сети. Ей не нравились крекеры, но нравилось делать тосты из тонко нарезанного свежего хлеба, не нравились диеты и спортивные занятия, но всегда следила за тем что и сколько ест, а также обязательной считалась ежедневная утренняя гимнастика, как и вечерний прохладный душ перед сном. В остальном, казалось, женщина не делала себе строгих правил, могла и погрузиться в работу с головой, и лениться пару дней без угрызений совести. Нет, вру – обязательно старалась спать восемь часов в сутки, хотя не каждый раз у неё это получалось.

Если вам в голову пришла мысль, читая моё описание её привычек, что я влюбился в Эм Штерн, то вы не так уж далеки от истины. Нет, присутствовало, конечно, что-то раздражающее, вызывающее неприятие, даже отторжение, приходилось мириться, поскольку нужно познать её без примерок к моей точке зрения, принять такую, какая есть, на сто процентов – меньше давало бы погрешность в результатах работы. А так, как я её познал и принял, она стала чем-то родным. Родным и желанным.

Родным городом для Марии оказался, кстати, Благовещенск, что в Тульской области. Я встречался с её родителями, доброй и рассудительной еврейской парой, посетил дом – в виртуальности, конечно, пришлось поднять архивы, чтобы воссоздать детали образов. Но прожила она там лишь до восемнадцати, уехала, как и многие, покорять Москву. И встретился на её пути мальчик Коля, и влюбилась. И Коля погиб. И всю оставшуюся жизнь призрака того Коли таскала вместе с собой, беседуя мысленно с ним, советуясь, не выгоняя из мыслей даже в постели с другими мужчинами. Мне «повезло» стать Николаем в её восприятии, но поцеловать призрак она не могла.

Представляете?

Нет, не представляете! Я мог заставить её плакать, испытывать боль и страдания, смеяться, радоваться, ощущать восторг и оргазм, грустить, вгонять в задумчивость и понуждать энергично мыслить, мы могли посетить любой реально существующий уголок Земли, либо из книг и фильмов, смоделированные в вирте. Я мог дать этой женщине почти всё мыслимое, но не мог добиться обычного поцелуя. Насильно поцеловать – да, но что для влюблённого такой поцелуй, без взаимности?

Моя работа была почти закончена. Ну, процентов на восемьдесят, может быть больше. Хотя, конечно, алгоритмы ещё предстояло тестировать на остальных моделях, сверять показатели, отмечать возможные расхождения… Ещё много работы, уже командной – с интимным этапом я подходил к концу. Где были только я и она.

Не то, чтобы трудно заставить модель отозваться на поцелуй – открыл консоль, добавил в код пару строчек, но это же принуждение, как спросить «ты любишь меня?», чтобы получить в ответ стандартное «да». Как проституция, обычное удовлетворение желания. Но быть никем для той, что стала всем… И даже не объясниться, поскольку Колю-то она любила, душой или по привычке, или по внушению самой себе. Меня же в формуле не существовало.

Я, наверное, и не знаю, что такое настоящая любовь. Как люди — вот так, в настоящей жизни, могут познавать друг друга до мелочей, чтобы заканчивать за другого фразы, чтобы дышать в унисон, чтобы чувствовать боль другого за тысячи километров. Что это за алгоритм проникновения, даже не в голову – в душу? И даже, прочтя все мысли, не оставив тайн, удивлять?

- А как ты хочешь, чтобы я тебя называла?

- Что?

Мы сидели на высоком утёсе в Крыму и наблюдали, как солнце медленно движется к закату в море. Солёный на вкус ветер трепал выгоревшие русые волосы Маши, потягивающую из пластикового стаканчика массандру. Ей нравилось наблюдать закат, мне нравилось смотреть на неё.

- Но тебе не нравится, когда я зову тебя Колей. Аж передёргивает всего. Я не верю в загробную жизнь, как и в то, что моя собственная фантазия может противиться мне самой. Так как тебя называть?

Я впал в ступор. Она не могла ничего помнить! Она и не помнила. Она чувствовала. Может быть всё это время – чувствовала, даже без органов чувств. Разумом. И что-то сложилось неожиданно так, что озвучила ощущения. Доверие? То самое доверие, которое может возникнуть между людьми, чтобы сказать любую глупость не побоявшись показаться глупцом.

- Саша…, - губы сами прошептали, пока мысли задавались вопросами «как» и «почему».

- Саша…, - повторила она с улыбкой. И замолчала, продолжая улыбаться.

Молчание длилось чуть дольше, чем из вежливости или для осмысления.

- Я…, - мне показалось, что нужно что-то сказать, хоть как-то объясниться.

- Молчи. Боюсь слов. Сейчас что-то скажешь и всё изменится.

Но как-то нужно же ответить, поскольку для меня и для неё уже что-то изменилось. В формуле появился я. Не призрачный Коля, а именно я!

Без слов…

Пододвинулся к Маше, приблизил лицо к её щеке. Она повернулась и тёплое дыхание коснулось моей кожи. Губы, с привкусом вина, чуть прохладные, но стремительно набирающие жар, мягкие, но требовательные… Я хотел их целовать или уже целую, в ответ получаю взаимность? Мне не хочется думать, сравнивать и анализировать, я просто хочу слиться с тем, что люблю.

Не знаю, сколько времени прошло. Не помню, как вышел из вирта. Всё, как в тумане. Осознал себя, смотрящим на кнопку выключения системы, с занесённой рукой. Бывает ощущение опасности, когда срабатывают внутренние тормоза даже в полуобморочном состоянии. Вот и сейчас такое же ощущение. Если выключу систему, то модель обнулится, придёт к эталонному состоянию. И, получается, что не произошло ничего. Если позволю новым нейронным связям остаться, то исследование не может быть продолжено, по крайней мере с этой версией модели разума Маши.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Я вскочил, заорал и принялся в ярости пинать пол. Схватил кружку с недопитым кофе и запустил в стену. Телефон последовал за ней. Не мог, не мог убить свою любовь! Не мог!!!

Что смог, так забыть про камеры и охрану… Буйство привлекло внимание. Прибежали, скрутили, что-то вкололи… Большие боссы не дураки, не исключали ни нервных срывов, ни шпионажа или саботажа на рабочем месте, так, что всё у них было под контролем.

А затем кто-то из лаборантов нажал на кнопку и стало всё равно. Как будто бы это меня выключили.

Я лежал в медицинском отделении научного отдела корпорации и нервно пялился в потолок. А вокруг, после того, как хлопоты медперсонала закончились, стояла тишина. Не знаю, почему врачи считают, будто бы тишина кого-то в наш век лечит, люди настолько привыкли к информационному шуму, что в изоляции начинают паниковать. Как только проснулся и успокоительное перестало действовать, мысли принялись в голове громко бегать, биться о стенки черепа, ища выход - их просто не стало чем занять. При длительном отсутствии мобильника, интернета, игрушки, музыки или фильма, происходит настоящая ломка – мы отвыкли быть просто с самими собой.

За мной, конечно, наблюдали. И показатели снимали. Для того, чтобы вернуться к работе, к Маше, нужно продемонстрировать, что всё со мной в порядке, просто нервный срыв.

Просто… Да не так уж и просто – за первым срывом может последовать следующий, зачем рисковать исследованиями? И ведёт пациент себя нервно, шайтан бы побрал тишину…

Да, в лабораторию быстро не вернут, это я прекрасно понимал. Придёт куратор, расспросит, что произошло, как я себя чувствую – вежливый такой. И, если всё в порядке, отправит на несколько дней в корпоративный санаторий на берег моря или лесного озера, где за мной тоже будут наблюдать. Лишь затем вернут обратно, да и то – приставят смотрителя. И ничего я не смогу сделать, ничего не смогу изменить.

А изменить что-то нужно, поскольку всё изменилось – оставить просто так нельзя. Я жаждал быть вместе с родной и близкой Машей. Но что сделать? Что?

Думай, думай, соображай. Медленно, не торопясь, но последовательно. Думай, это твоя работа – анализ и синтез информации, формирование блок-схем процессов. Люди – функции, окружающий мир – условия, слова и поступки – переменные, одно воздействует на другое получая третье, а третье необходимо для появления четвёртого… В конце концов получить нужный результат. Обычное программирование.

Вы когда-либо замечали, что люди не могут думать одну мысль дольше пятнадцати секунд? Мысли начинают скакать. Требуется вернуть их в нужное русло, если прыжок произошёл вбок или назад. А если ещё и что-то отвлекает, мешает сосредоточиться… Но и сосредоточение сужает вариативность мышления, да и на проработке вариантов скачки мыслеблох не уменьшаются. Упорные и удачливые дрессировщики тех животных и есть гениальные мыслители, остальные, включая меня, глубокой логикой не страдают, не способны решить без подручных средств задачу с множеством неизвестных. Подручные же средства в корпорации есть, нужно просто убедить дать мне к ним доступ. Чем быстрее, тем лучше – изнывал в нетерпении.

Как предполагал, через некоторое время пришёл врач, недолго мучил – проверял на адекватность, а затем и куратор – врач не мог допытываться с вопросами о характере исследований. И врать им, конечно, можно, но для моих целей лучше с прямотой идти в атаку – я же под наблюдением, скрытность и лукавство, как и прямоту с честностью, распознают. Искреннее сотрудничество ценится, от некоторых предложений и вовсе невозможно отказаться.

- Сорвался, извините. Понимаю, глупо, но мне показалось, что модель живая. И каждый раз, как я нажимаю кнопку, убиваю её.

- Вам нужно отдохнуть, Александр. Мы ценим проделанную работу, но стоит поберечься, вы нам здоровым нужны, - куратор сама любезность и участие. С понимающей улыбкой делал пометки в блокнот.

- А как же график работ?

- Не переживайте, коллеги подменят. В принципе, уже по тому объёму исследований, что вы провели, можно делать предварительные сборки алгоритма. Параллельно исследователи приступят к сканированию других нейронных сетей…

- Не нужно спешить, подобное происшествие может повториться с другими, если не хуже.

Куратор недоуменно поднял брови.

- Модели можно обнулить, а людей? – задал я наводящий вопрос. - Мы работаем непосредственно с человеческим сознанием, и в нас что-то меняется – мы врастаем в него. Нужно снять копии с нейронной сети самих исследователей и отслеживать изменения. Проявления каких-то паталогических или нездоровых влияний можно заметить в самом начале, предпринять меры.

Куратор задумчиво помолчал, затем кивнул и поставил очередную отметку в блокноте:

- Спасибо, это ценно. Мы подумаем над предложением. Что-то ещё?

- Ещё и меня можно протестировать на возможные реакции. Сканировать и в вирте модель погонять. Это быстрее, чем пара недель в санатории, да и гарантий больше. Если получу допуск, то быстрее к работе вернусь, основания на то у вас с гарантиями будут. Ну, а если не пройду проверок, то… У вас какой уровень доступа?

Куратор хмыкнул:

- С какой целью интересуетесь?

- Узнать степень самостоятельности принимаемых решений, доступа к грифу секретности. Потому, что скажу нечто не для всех.

- Как проверите, что не вру?

- По устранению кого-то из нас.

Куратор прищурился и немного помолчал, разглядывая меня, затем встал со стула, опустил жалюзи на окнах, отключил видеоглазок.

- Говорите.

- Я знаю, как откорректировать сознание. Сделаю так, что ничего не буду помнить о работе с моделью. А если предоставите электронные слепки сознания остальных исследователей, то и их память можно переписать после работы, вернуть к изначальному состоянию. Это и монополия, и новый уровень секретности для всех, кто будет обладать технологией.

Куратор сжал плотно губы, покачался с пятки на носок, прошёлся из угла в угол. Пометки уже в блокноте не делал.

- Вам-то это зачем?

- Интересно. Как лягушек вскрывать: со стороны, возможно, смотрится мерзко, а мальчишке просто любопытно. К тому же забыть хочу. Сам. Многое. Не свои мысли с воспоминаниями, что от модели прилипли.

- И что требуется для процесса?

- Ничего необычного, всё тоже самое. МРТ, компьютер, серверы… Модель Эм Штерн.

- А как произойдёт воздействие на мозг?

- А как я могу быть уверен, что после того, как расскажу вам – останусь полезен?

Куратор усмехнулся. Но молчал, ожидая от меня хоть намёка.

- Если воздействие на моё сознание уже произошло, то почему бы ему не повториться с иным результатом?

Куратор помолчал ещё немного, хрустнул суставами пальцев.

- Интересный вы человек, Саша. И ценный сотрудник. Отдохнуть вам нужно. Официально с завтрашнего дня в нашем санатории. К работе в своём отделе едва ли вернётесь, нервный срыв… Денежную компенсацию получите, не переживайте, работу по алгоритму передам другим.

Сказал и вышел из бокса, аппаратуру слежения включать не стал. И больше меня никто не беспокоил, кроме мыслеблох, что в голове скакали до утра. А утром выписали из медблока, быстренько совершили бюрократические формальности, посадили в минивен с тонированными стёклами, вывезли с территории исследовательского корпуса, в паре километров от него пересадили в другую машину и повезли обратно, к чёрному входу. От некоторых предложений невозможно отказаться.