Заканчивался Третий Тёмный месяц. С моря дули ровные, тугие, как самотканые полотна, ветра. Крепость стихийников Моро приготовилась встречать зиму, обещавшую быть суровой. Перестали стаивать выпавшие снега, ударили настоящие морозы. Близилась пора, когда только и дела, что сидеть день-деньской за шитьём, подсвечивая работу пальцами, которые окунались в светящуюся массу из водорослей, а вечерами зажигать яркие светильники или толстые свечи.

Женщина по прозвищу Швея больше четырёх часов сидела за швейной машинкой, нажимая на широкую педаль, приводившую в движение большое колесо. Швея не уставала дивиться машине, которая была устроена вроде как просто, но хитро. Но когда она закончила шить вторую блузку за день, любоваться машинкой у неё уже не осталось никакого желания. Устали шея и спина, да и день выдался пасмурный – приходилось напрягать зрение. Но больше всего Швею утомило раздражение – она не любила возиться со втачными рукавами, особенно если с пришивными манжетами. А девушки сейчас именно такие фасоны блузок и предпочитали.

Надев войлочное пальто и сверху – вышитую шерстяную шаль, Швея вышла из дома, чтобы размяться и подышать. В поселении крепости Моро не так-то много мест для прогулок. Вдоль центральной улицы можно спуститься в нижнюю деревню, к старым приземистым домишкам, где зимовали лодки и рыбацкая снасть. Оттуда путь вёл только на побережье, к каменистому пляжу. С побережья тропа вела в поросшее лесом большое ущелье, а через него – в маленькую ложбинку, где в сезон сажали овощи и выращивали ягодные кустарники. Вот только в такой ветер спускаться на берег не хотелось, и Швея выбрала другую дорогу – к крепостным стенам.

Ворота и стена крепости Моро теснились между двумя отвесными скалами и намертво преграждали вход в поселение. По крепостной стене прохаживались дозорные. Швея поплотнее закуталась в накидку и вскарабкалась по каменной лестнице с перилами из колышков и веревок на высоту, равную приблизительно сотне ростов. Ступени были удобные, не скользкие, но чем выше, тем сильнее ёкало у женщины сердце.

Капюшон слетел с головы, захлопал по ветру на спине, светлые волосы моментально растрепались. Швея преодолела последний пролёт лестницы и вцепилась в протянутую ей руку дозорного. На неё, невысокую, стройную молодую женщину, загляделись сразу все четверо. Швее недавно исполнилось двадцать два года, три из которых она вдовела. По правилам крепости Моро женщина, оставшаяся без мужа, не может выйти замуж, если муж никак не распорядился насчёт её свободы. Многие супруги заранее заключали договор перед лицом Кормчего Моро – главного человека в деревне. А вот Рыбак Моро никаких распоряжений не оставил. И теперь не то что замуж, даже просто смотреть на других мужчин Швея не имела права.

Это потому что женщин в крепости Моро почти в два раза больше. Иногда отчаянные девушки, понимая, что замуж им здесь не выйти, убегали из поселения, и Кормчий, собирая народ на площади под маяком, объявлял во всеуслышанье их имена, как будто они умерли. Это звучало страшно. Ведь имя держится в тайне до самой смерти, и знает его только сам Кормчий, который нарекал всех младенцев в поселении. Разве что человек безгранично доверяет кому-то, чтобы назваться ему настоящим именем. Швея Рыбаку Моро так своё имя и не назвала.

…Здесь, наверху, ветер был не чета нижнему, который дул, словно заигрывал. Верхний ветер дул напористо, мощно. Наверно, то выдыхает Спящий бог? В детстве Швея так и думала. Летом он вдыхает, а зимой выдыхает.

Кто-то из дозорных указал вниз. Остальные стали смотреть туда, и Швея вместе с ними.

- Не замёрзла? – крикнул ей в самое ухо Заклинатель Моро. Этот, пожалуй, в поселении считался избранным. Стихийники не слишком-то щедро одарены магией, и совладать со стихиями могли далеко не все.

Швея, задыхаясь от ветра, прикрыла нос и рот рукавичкой и помотала головой – мол, нет, не замёрзла.

- Смотри! А вот он - точно замёрз!

Спустились по верёвочной лестнице до смотровой площадки над воротами. Швея смотрела сверху – лезть туда ей бы и в голову не пришло! Страшновато.

- Кто ты такой? – еле разобрала Швея выкрик одного из дозорных. Кажется, Лесоруба Моро.

- Зачем пришёл?

Человек у ворот поднял голову вверх. Со стены Швея не могла видеть его лица, но оно показалось ей чёрным.

И что он ответил, Швея не поняла. А вот Заклинатель, стоявший с нею рядом, пояснил:

- Говорит, его мать отсюда родом. Говорит, её звали Алеста Дания Моро!

- Она умерла? – спросила Швея с ужасом. Иного она и представить не могла. Конечно, здесь её имя уже огласили возле у маяка, но она-то сама, она-то могла назваться сыну только в крайнем случае.

- Вернее всего, так, - ответил Заклинатель. – Держи-ка, Швея. Позови сюда Кормчего, пусть полюбуется на это явление. Постарайся поживей там. Хорошо?

Он говорил громко, отрывисто. Поэтому казалось, что грубо. На самом деле это ветер.

Швея взяла листочек – такую ласково-гладкую бумагу делали только у них, в Моро. Там уже были начертаны значки – они означали место, где сейчас находится их предводитель. Любое место, где он есть. Швея кивнула. Конечно, надо бы поскорее. Очень холодно, а тот путник так измождён и несчастен, что даже с высокой стены за него делалось страшно. Что же можно ощущать от него, стоя рядом? Верно, эмоции у него просто по ветру струятся, так и обдают тех, кто рядом, и он на грани истощения. Как физического, так и эмоционального. Швея сняла рукавички и порвала бумажку, которую Светлые называли подорожником или биркой, а стихийники – просто «бум». И тут же оказалась перед Кормчим. Хвала Спящему, тот всего лишь прохаживался по залу общего дома. Однажды Швея застала его купающимся в большой лохани, полной пены и горячей воды, и не знала, куда девать глаза от смущения.

- А! Поди-ка сюда, дитя! Видишь, какие стали тут стены? Пора бы их покрасить, как ты считаешь? Соберитесь-ка, женщины, посудачьте да сделайте всё как надо. Чтобы к празднику тут всё чистотой сияло!

- Хорошо, мой Кормчий, - поклонилась Швея. И, считая, что ради скорого дела можно и пренебречь всеми четырьмя подходами, которых требовала вежливость, выпалила:

- Там, у ворот, путник. Говорит, что мать его происходит из нашего поселения!

- Вот как?

Кормчий – немолодой человек, а красивый. Совсем белые волосы, совсем морщинистое лицо. Глаза голубые, в морщинках прячутся так, словно малая тучка солнце загородила, а из-за неё – лучики проглядывают. Всех-то в поселении он знает, всех привечает… но только если люди Моро ведут себя правильно.

Она вот, Швея, сейчас себя неправильно ведёт.

Пришлось склониться, уперев ладоши в коленки, постоять так, потом выпрямиться и показать Кормчему руки. Что, мол, чистые они. Что не ходила там, где нельзя, не делала руками то, чего не положено. А в ответ он возьмёт тебя за виски и вглядится в глаза. Чтобы видеть, что и не смотрела нескромно, и не думала ничего греховного. Швея греховное думала, но знала, что если глядеть прямо и честно, то будет лучше, чем отводить взор и пытаться освободиться от крепких, сухих, прохладных ладоней.

И впрямь, Кормчий быстро отпустил Швею и спросил:

- А чего же хочет этот путник?

- Чтоб впустили, наверное, мой Кормчий, - тихо ответила женщина. Теперь можно в пол смотреть или в окно – уже всё, отпустил ведь. Но Швея глаз не опустила.

- А что же мать его?

- Он назвал её имя, - ответила она. – Алеста Дания.

- Вот как, - снова сказал Кормчий. – Ну, пойдём.

Кормчему не требовались «бумы». Но если перенестись следовало на какое-то расстояние, ему всегда нужно было присутствие рядом другого человека. «У долгого переноса два конца, как в тоннеле, - говорил он, - так что и переноситься надо вдвоём. Ни больше, ни меньше!»

И оказались они не на стене, а у ворот. Кормчий их открыть приказал, и вот так Швея одна из первых в поселении Моро увидела сына Алесты Дании, ушедшей из этих краёв двадцать пять или двадцать шесть лет назад, когда Кормчий ещё не стоял у правила, а Рыбак Моро только-только появился на свет.

- Стало быть, ты сын отлученки, бежавшей от нас, - сказал Кормчий.

Швея выглядывала из-за его плеча. Путник показался ей страшным. Лицо всё чёрное, руки в струпьях и язвах, одежда, хоть и тёплая, но старая и местами рваная. Но хуже всего – горящие глаза. Вот они устремились на Швею, и ей захотелось спрятаться за стену. Ледяным огнём они горели, нехорошим – как сполохи на небе в морозную ночь. Предвестники горя и голода.

- Я сын Алесты Дании Моро, - сказал путник голосом ясным и молодым. Как если бы никакие горести и боль не касались этого человека. А ведь он едва на ногах держался!

- Впустите его. Мы не можем позволить ни одной живой душе погибнуть возле нашей крепости. От холода ли, от голода ли, но я вижу, что он может умереть даже сегодня. Милосердие наше не безгранично, но на такую малость, как накормить, согреть и выслушать, моего сердца хватит.

Любил Кормчий красивые речи, очень любил. И все они были рассчитаны так, чтобы произвести впечатление на как можно большее количество людей. Вот и сейчас его услышали все дозорные, и Швея, и незваный гость.

- Кроме того, я хочу слышать, как умерла Алеста, - добавил Кормчий, кладя руку на плечо путнику. – Если она умерла хорошо – значит, Спящий простил её, простим и мы. Если же она умерла плохо, это будет уроком всем молодым женщинам, которые рвутся от нас к лучшей жизни.

- Да, мой Кормчий, - сказал каждый из присутствующих, а путник промолчал.

***

Остаток пути, по неширокой улице до приземистого, но большого дома, который, как сообщили Дэну, назывался «гостевым», его почти тащили.

Дэн даже хотел пошутить про это, о том, как тут любят путников, что даже на руках носят, но от усталости не смог вымолвить и слова. Он заплакал, когда в просторной кухне его посадили в огромную лохань с тёплой водой, и миловидная женщина подала ему мыло и полотенце. Он готов был полюбить эту женщину, как не любил никого в жизни, когда она помогла ему, голому и ободранному, выбраться из ванны и обернула в нагретую у огня простыню, и напоила горячим молоком, и уложила в кровать.

Ему хотелось, чтобы эта женщина осталась с ним.

Но она ушла.

Дэн лежал на чистых простынях, под толстым одеялом, и слёзы текли по его обожженным морозом щеках. Тут к нему подошёл Кормчий и спросил:

- Кто ты такой, сын Алесты Дании Моро?

- Я Чёрный Скрипач, - ответил Дэн, - меня также знают под именем Дэниэла Альсона. И не уверен, что это имя не принесёт вам бед. Но мне надо укрытие, чтобы восстановить силы.

- Твоя мать ушла от нас давным-давно, - сказал Кормчий. – Но то, что ты пришёл – это, по-моему, хороший знак. Ты мужчина и маг. Я бы хотел, чтобы ты жил у нас.

- Недолго, - ответил Дэн. – У меня остались незаконченные дела в Азельме.

Он назвал столицу, хотя Чезаре мог жить сейчас где угодно. Но именно с Азельмы Дэн собирался начать поиски Роза.

- Мы находимся под постоянным надзором Ордена Отражений, - сообщил Кормчий. – Они приходят с проверками и по другим делам. Если бы ты был наш – мы всячески прятали бы и укрывали тебя. Ведь ты бежал из тюрьмы?

- Бежал, - не стал отрицать Дэн. – Но, если я останусь на какое-то время, я бы не хотел бездельничать.

- А чем ты занимался в миру, Чёрный Скрипач? Кроме музыки, конечно, - спросил Кормчий.

Дэн подумал и неохотно ответил:

- Я маг ложи Боли.

- Не было ли у тебя занятия попроще?

- Никаких, - покачал головой Дэн. У него стала совсем тяжёлой голова и веки смыкались. Сытость и тепло тянули его в сон. – Однако маги ложи Боли – не только убийцы и палачи, но и лекари. Есть ли у вас врачеватели?

- У нас не принято исцелять данные Спящим болести, разве что помогать и утешать болящих. Есть повивалка, - тут Моро почему-то хмыкнул. – Утешителя же, кроме меня, не нашлось.

- Тогда я согласен быть Утешителем Моро, - промолвил Дэн. – Утешать болящих сейчас самое занятие для меня.

Кормчий смерил его недоверчивым взглядом.

- Я подумаю, какую работу дать тебе, Чёрный Скрипач. Звать тебя мы будем Утешителем, это так. Но у наших людей есть немало и других обязанностей.

- Хорошо, - беспечно ответил Дэн. – Я согласен на всё, только дайте мне отдых и покой. Хотя бы ненадолго.

И он, подложив кулак под щёку, уснул на правом боку, едва сомкнул веки.

***

Крепость Моро жила непривычной для Дэна жизнью. Маги, с которыми он был когда-либо знаком, никогда не занимались простым трудом. Они предпочитали не работать вовсе или зарабатывать с помощью волшебства. В крайнем случае, как, например, делала семья Дэна, занимались искусством или преподаванием. Исключение составляли грязные трупари – возились с землёй и мертвецами, презренные и жалкие. Однако и они предпочли бы бездействовать, если б могли себе это позволить. Бывали случаи, что и некроманты происходили из древних родов и жили в хороших домах.

Но здесь, в поселении Моро, работали все, от мала до велика, и Дэн не видел, чтобы при этом использовалась магия! Убирать снег полагалось лопатами, чистить и резать овощи – ножами, варить еду - в котлах на огне. Очень странно распределяя работу, словно задавшись целью, чтобы каждый потрудился на таком участке, где ничего не умеет, люди Моро создавали иной раз весьма рискованные ситуации. Ранились, калечились. И вместо того, чтобы обратиться за помощью, справлялись своими силами… или не справлялись вовсе. Особенно женщины. Здесь совершенно не ценили женщин, что поражало Дэна. Он к такому не привык. Его бабушка по отцовской линии, его мать всегда были дома в большом почёте. Светлые маги-женщины охотно трудились вместе с магами-мужчинами, особенно это касалось ловцов. При дворе короля Кешуза дамам поклонялись как прекрасным, надушенным идолам… а в поселении их, кажется, и за людей не считали. Так, функции. Вышивальщицы, посудомойки, швеи, прачки.

Стихийники не использовали магию на виду у всех и очень неохотно облегчали себе даже самые сложные задачи с помощью волшебства. Эмоционально стихийники вели себя очень сдержанно. Здесь не старались заниматься развитием, читать и слушать музыку исключительно ради роста или углубления чувств. Всё это мало заботило стихийников. Им важен был покой, их манило равновесие и полный мир в душе.

Но Дэну такой покой не пришёлся по сердцу. Кормчий сказал правду – исцеление болезней тут отдавалось на волю судьбы. Сильные и здоровые выживали, больные умирали – кто в благости, а кто и в страшных мучениях. Вот мучений-то, разумеется, не своих, а чужих, Дэн и искал. Обходя поселение, он поначалу удивлялся, куда попрятались совсем уж немощные и дряхлые старики, но в конце концов смирился, что их попросту нет. Вполне возможно, их куда-то отселяли, чтобы не смущали своими болячками остальных – никто на этот вопрос Дэну прямо не отвечал. Худой, болезненного вида чужак не вызывал у людей доверия, тем более, когда подходил с предложениями о помощи. Плохой из него был Утешитель Моро – потому что в его утешениях никто не нуждался.

Прожив в Моро дня три или четыре, Дэнни почувствовал себя совсем скверно. Он не только не восстановился, ему стало хуже. Почти всё, что он съедал, выходило наружу с рвотой, головные боли начинались с утра, к вечеру достигая пика, и неровный, не крепкий сон с резкими пробуждениями не давал успокоить нервы. Сначала Дэн думал о щелезубе, но его укусы уже зажили, а яд наверняка весь вышел из организма. Потом он понял – ему не хватает боли, чужой боли как источника энергии. Без неё он никогда не придёт в норму. Кураторы Воспитательного отделения испортили ему эмоции. Видно, добивались ещё худшего, но его спасла музыка. А может быть, его просто ещё недожали... Дэну даже иногда снился куратор Поллок, его пепельные глаза, его голос, похожий на липкую паутину.

Но ему надо было добиться того, чтобы люди шли к нему как к целителю. Несли свою боль. Иначе, пожалуй, он умрёт.

Наконец, Дэну повезло – в один прекрасный день молодой Работяга Моро рубил мёрзлое мясо и попал себе топором по ноге. Мальчишка лет пятнадцати, он пытался сам себе остановить кровь, перетянув ногу ремнём выше колена, но у него ничего не получилось. Он спрятался, боясь наказания за неловкость, и не ищи Дэн чьей-то боли, истёк бы кровью. Она пропитывала повязку за повязкой, и ремень никак не помогал. Дэн нашёл мальчишку в сарае за продуктовым складом. Всюду были пятна крови. При виде раны Дэнни повело – пришлось сесть рядом с пареньком, чтобы прошла хотя бы темень в глазах.

Мальчишка если и видел раньше Дэна, то есть Утешителя Моро, то разве что мельком, и испугался лица с потемневшей, облезающей кожей и страшной худобы. Забившись в угол сарая, рукой зажимая рану на голени, Работяга Моро трясся от ужаса.

Его эмоции оказались на редкость сильными. В этом поселении правила сдержанность, и даже если людям было больно – они старательно это скрывали. Мальчишка же и не старался сдерживаться. По его грязноватому лицу текли слёзы, окровавленные пальцы вздрагивали.

- Боишься? – спросил Дэн.

Всхлипывая, парнишка кивнул.

- Это хорошо. Бойся. Я сейчас буду делать больно. Недолго. Это поможет тебе…

«И мне», - мысленно договорил Дэн.

Штанину пришлось разорвать, даже разрезать оказалось нечем. Рана оказалась серьёзная, глубокая, топор распорол и вены, и артерии. Пытаться зажимать это рукой было всё равно, что останавливать ветер лбом. Дэн сорвал с ноги ремень. Затем глубоко вздохнул и положил руки одну выше, а вторую ниже раны. Мальчишка взвизгнул и дёрнулся. Дэн сжал зубы и, окрылённый чужой болью, полный ею, пьяный ею, сжал пальцы на худой, скользкой от крови ноге.

- Тише-тише, - еле смог сказать он. – Сейчас пройдёт.

Ему хотелось не просто вобрать в себя как можно больше эмоций мальчишки – хотелось углубить рану, задев кость, врубаться в тело жертвы топором, рвать руками. Но он просто забрал ровно столько, чтобы умерить боль парнишки. Светлый бы разделил боль пополам, и часть непременно выпустил бы в эфир. Тёмный забрал бы всё без остатка и использовал по назначению. Но истинный целитель, маг ложи Боли, если хочет, чтобы рана зажила хорошо, возьмёт ровно столько, сколько надо, а остальное оставит больному, чтобы его тело не разучилось справляться с недугами, а эмоции не истощились бы.

Дэнни провёл окровавленными пальцами прямо по ране. Она стала срастаться как бы нехотя, затягивалась медленно, и процесс был для пациента весьма ощутимым. Мальчишка ёрзал, извивался, шипел сквозь зубы, поскуливал, как щенок. Раз-другой Дэн нетерпеливо дёргал локтем, когда мальчик слишком мешал ему.

Наконец, маг Боли счёл дело сделанным. Нога мальчишки выглядела воспалённой, а рубец грубым, распухшим. Паренёк изо всех сил старался не рухнуть в обморок. Но зато сам Дэн чувствовал себя прекрасно.

- Ну, что сидишь? – грубовато сказал он мальчишке. – Иди к матери, пусть даст тебе горячего бульона и глоток красного вина.

Мальчик встал, с опаской ступая на раненую ногу. Дэнни и сам с интересом на неё смотрел – никогда не залечивал серьёзных ран. Мальчонка прихрамывал, но не сильно.

- Болит? – спросил Дэн настороженно. Он не слышал сильной боли, но вдруг чувства подводят его?

- Чуть-чуть, - прошептал пациент и вышел из сарая, спотыкаясь и суетясь.

Дэну осталось сидеть на тюке с колючей соломой да смотреть на толстую свиную ляжку и валяющийся поодаль топор. Зачем эти недоумки послали такого неуклюжего парня рубить замерзшее мясо? Распределение работ и профессий вызывало у него недоумение.

В гостевом доме никого не оказалось, печь, нетопленная с утра, успела остыть. В комнатах ещё хранилось достаточно тепла, но Дэна слегка знобило. Он не стал тратить время на розжиг и растопку печи, а воспользовался магией – всего-то и дел, что заставить дрова улечься как положено, да поджечь. Для этого не хотелось утруждаться. Огонь бодро загудел в печи, погнал горячую воду по трубам. Почему, подумав про обогрев, стихийники не позаботились о том, чтобы сделать нормальную ванную комнату? Тут же, в просторной кухне, недалеко от печи стояла большая кадка для мытья. Женщины грели воду на плите в несколько заходов и наливали в кадку. Это казалось Дэнни глупым. Сейчас ему просто необходимо было вымыться, а горячая вода была лишь в системе отопления дома. Что, если попробовать разъединить трубы, отлить горячей воды в кадку и потом соединить трубы обратно? Дэн сосредоточился на них, представляя себе процесс и вкладывая в него энергию, стараясь при этом не думать о чувствах. Эмоции – удел женщин? Да, как-то так и сказал Кормчий. А ведь у Дэна как раз с эмоциями сейчас и нехорошо…

Труба на стене, рядом с кадкой, лопнула под напором неумело направленной силы мысли. Дэн попытался направить в ванну струю горячей воды, но та била слишком сильно и обдала молодого человека брызгами. Струя била на расстоянии ладони от кадки, заливая пол. Зашипев, Дэн шарахнулся подальше от трубы, потерял над ней контроль, и горячий поток стал заливать кухню. С трудом совладав с трубой, Дэнни вернул её на место руками, но в месте соединения просачивались горячие капли. Надо было как-то получше соединить края трубы.

Дэн старался придать металлу былую целостность, но ему не хватало знаний для завершения процесса. За этим занятием его и застал Кормчий Моро, без стука вошедший в дом.

Ему хватило одного лишь взгляда, чтобы горячая вода оказалась в кадке, а труба запаялась сама собой.

- Мы не используем магию там, где можно обойтись своими силами, - сказал Кормчий Моро спокойно.

- Я это уже заметил, - снимая мокрые ботинки, буркнул Дэн. Он наклонился над кадкой и с шумом мыл в грязноватой воде окровавленные руки.

- Ты не привык работать с силами природы, - наблюдая за ним, произнёс Кормчий Моро. – Если захочешь остаться, сын Алесты Дании, то со временем научишься.

- Водопровод – сила природы, - изрёк Дэн. – Железная труба – представитель величайшей стихии!

- Эмоциональная магия – удел женщин, - кормчий усмехнулся. – Настоящий стихийник не зависит от настроения, своего или чужого.

С секунду Дэнни глядел прямо перед собой, мыльная грязная вода стекала с его рук. Потом он распрямился и встряхнул пальцами, слабо улыбаясь своим мыслям.

- Я бы хотел подыскать себе женщину, мой Кормчий, - сказал он. – Хорошую, хозяйственную. Можно вдову.

- Вдову? – Кормчего отчего-то передёрнуло. – У нас много незамужних девушек. Шестнадцати, семнадцати лет, хорошеньких и трудолюбивых. Я скажу, чтобы приходили почаще, только вот…

- Нет, мой Кормчий, - мягко прервал его Дэн. – Я пока нехорош для юных и хорошеньких.

- Но так не принято, - нахмурился Кормчий. – Нашим женщинам положено соблюдать нравственную чистоту и не думать о греховном. Но я подберу тебе невесту…

- Мне не нужна невеста, - терпеливо сказал Дэн. – Мне нужны эмоции для того, чтобы полностью исцелиться, например, жалость какой-нибудь вдовушки… а не отвращение юной девочки при виде моего лица. Если ты, мой Кормчий, силой попытаешься заставить какую-нибудь девочку прийти ко мне, я уйду из поселения.

- Ты не можешь уйти, - растерялся Кормчий. – Ты – сын Алесты Дании, и ты принадлежишь поселению Моро!

- Я заметил, что у поселения Моро мало мужчин и много женщин, - сказал Дэн. – Почему бы тебе просто не сделать, как я прошу? Поверь, мой Кормчий, я не причиню ни одной из женщин ни вреда, ни позора.

- Я подумаю, - буркнул старик, насупившись. – Но у нас так не делается!

- Это ничего, - ответил Дэн. – Это не страшно. Я постараюсь не нарушать ваши законы.

***

- Сходи со мной завтра, а, Швея? – встретившись с Швеёй у маяка, попросила Полоскунья Моро. – У тебя ведь нет на завтра работы?

Швея застенчиво пожала плечом. Каждый десятый день Кормчий вывешивал в общем доме расписание – у кого какие работы, помимо своей ежедневной. Два раза за десятидневье у каждого должны оставаться дни, когда он свободен. Таким, как Швея, они были в тягость. Заняться нечем, только думы тяжёлые голову на стол клонят, глаза слезой застят.

- А ты куда завтра собираешься? – спросила Швея у Полоскуньи.

- Да к этому, болезному. В гостевом доме который, - с досадой сказала соседка, наморщив курносый нос. – Страшный, сил моих нет. Пойдем, а? Женщина я грузная, полы мыть тяжело. Я бы лучше обед ему сварила какой-никакой. Да и побаиваюсь я одна-то. Вчера вон Жнея и Носатая Вариха у него вдвоём были. А мне Кормчий сказал – одна иди. Пойдешь со мной?

- Пойду, - сказала Швея. – Давай я вечером ему пирог испеку. Тебе и готовить меньше. Небось всё у плиты да у плиты стоишь.

Полоскунье Моро недавно стукнуло тридцать семь лет, не девочка уже, и всей-то радости у неё имелось – это семьи братьев. В одной три белокурых мальчишки да крошечная серьёзная девочка, самому старшему только-только исполнилось семь лет, а в другой – мальчик и девочка постарше. Самой Полоскунье мужа не досталось – видать, по причине полноты да излишней сварливости. Швея считала, что второе всё-таки казалось мужчинам пострашней, чем вес. Она, помимо стирки и других работ, обихаживала обе семьи и возилась с детишками. Иной раз на неё оставляли и племянников с племянницами, и ещё семь-восемь ребят. Полоскунья справлялась, да ещё готовила всем, кто не попросит, и похлёбку, и жаркое, и кашу. Варила она просто, почти безвкусно – удавались разве что различные сладкие печенья или блинчики.

- Испеки, испеки, - необычайно ласково проворковала Полоскунья. – Небось даром что страшный, а вкусненькое как нормальный человек любит.

Швея, как домой вернулась, тут же тесто стала творить, и всё думала почему-то про того человека, какой он был, когда пришёл. У него ведь сил до гостевого дома дойти не хватило. Какой он чёрный был, как с него кожа так и лезла, особенно с рук. Но под струпьями и отросшими волосами он показался Швее совсем не страшным и очень молодым. Таким молодым, как брат Швеи, Лодочник Моро в тот год, когда последний раз его видели живым. Тут Швея взгрустнула, да ещё как. Ведь было же время, когда в этом доме собирались люди, много людей. И они с Рыбаком вместе и прибирались, и готовили обед, и угощали гостей. Приходила его сестра с мужем и дочерьми, и его родители, и мать Швеи. Приходил Лодочник, всё с разными девушками приходил, и пели песни, и пили сладкое вино, купленное в Сольме. А то ещё, бывало, ходили в общий дом, на танцы. Лодочник играл на флейте, а Бочар – на маленькой скрипке. Где она теперь? Верно, лежит в чулане с той поры, как Бочар тесаком нечаянно обрубил себе на левой руке три пальца по вторую фалангу…

Швея месила тесто и роняла в него слёзы. Вкусный же выйдет пирог для новичка!

***

Вчера в гостевой дом приходили две дородные женщины средних лет. Белобрысые, краснощёкие, они походили друг на друга, и ещё на изображения Великих Дев, которые нянчили Спящего бога, когда он был младенцем. «Тётеньки» - вот как мысленно назвал их Дэн. Видно, Кормчий решил показать «товар лицом» так, чтобы Дэнни сдался и выбрал себе молодую и красивую невесту из тех девушек, которых сам он считал подходящей парой для «Утешителя».

Но на этот раз пришли две женщины, показавшиеся Дэну вполне симпатичными. Пришли они степенно, принесли какие-то пироги, кажется, один с рыбой, а второй с ягодами. Одна, конечно, сильно постарше, возрастом почти как те вчерашние, но скорая на язык и не из стеснительных. Её светло-русые волосы выбивались из причёски, очевидно, принятой в этих краях у незамужних – этакая высокая шишка на голове, удерживаемая крупным гребнем. Дэн уже видел на некоторых девушках платки, возвышающиеся бугром такой же формы на макушке. Толстушка с порога принялась развивать деловитую суету. То хватала половики, чтобы кинуть их на снег, то сметала со стола в кухне несуществующие крошки. Дэн уже позавтракал, а после завтрака и на столе прибрал, и пол подмёл. И с некоторым недоумением смотрел, как азартно мечется эта громкоголосая и шумная «девушка» по гостевому дому. Схватилась было за постельное бельё в его спальне, собрала простыни и наволочки в узел, а свежее не постелила.

Потом переглянулась с другой женщиной и загремела в кухне кастрюлями и горшками. Её подруга Дэну понравилась бы больше, если б была поулыбчивее. Она ему напомнила кого-то, хотя Дэн не мог вспомнить, чтоб где-нибудь видел это славное и простое лицо. Пшеничные волосы, заплетённые в две косы и заколотые на затылке. Поверх волос повязана широкая чёрная вдовья лента. Несколько очень светлых веснушек на носу, серо-голубые глаза. Ничего особенного, кроме, разве что, очень напряжённого выражения на лице. Но прочитать её эмоции Дэн никак не мог. Ему захотелось взять эту тихоню за руку и узнать, какая боль её снедает.

Но для начала он решил выбрать – которая из женщин подойдёт ему больше. Хозяйничать по дому им много не придётся – те, вчерашние, «тётеньки», отлично справились с уборкой и готовкой. Поэтому Дэн предложил:

- Отдохните, дамы. Нечасто вам приходится бездельничать! Садитесь, выпейте со мной чаю. И умоляю, скажите, как мне вас называть. Иначе я даже не знаю, как мне беседовать с вами, милые дамы.

Это, конечно, прозвучало очень уж неловко. Дэн отвык быть вежливым с женщинами, да и с кем бы то ни было. Отвык.

- Меня прозывают Полоскунья, - по обычаю людей Моро, она протянула Дэну обе руки ладонями вперёд. – А ты ведь Утешальщик?

- Утешитель, - Дэн приложил свои ладони к её и продержал на секунду-другую дольше, чем допускали приличия. Авось никто этого не заметит.

Он ощутил её боль – всю до донышка.

У Полоскуньи с болью имелись свои счёты. Дэнни только диву давался, как она может смеяться – он бы на её месте корчился и стонал. У него занемели пальцы и перехватило горло, едва он получил лишь представление о её «болячках». Застуженные женские органы, давний, плохо сросшийся перелом щиколотки, с позвоночником просто беда, из-за лишнего веса и таскания тяжестей ломило плечи, а трещины на пальцах от стирки не заживали уже никогда. Отлично. Просто отлично. Как сказал бы куратор Поллок – «отличный материал для работы». Подумав об этом, Дэн опустил руки и криво улыбнулся. Ещё не хватало – стать таким, как Поллок! Нет, ему не надо «материал», ему нужна…

Он задумался и устремил взгляд на вторую женщину, молодую.

- Швея Моро, - сказала она и подняла руки. Но не дала коснуться себя – тут же спрятала ладошки под фартук.

Дэн поставил на стол кружки, тарелки с пирогами. Как только запахло сытной едой, в кухне тут же стало уютней и словно теплей.

Гостевой дом строили для большого количества гостей, и посуды тут имелось много, и комнат с удобными приземистыми кроватями, и прочей мебели да утвари. За столом посреди просторной кухни могло уместиться, наверно, человек двадцать. Но Швея и Полоскунья умостились с одного краешка, и Дэн сел напротив, пытаясь наладить с ними беседу. В его ладонях ещё жила боль, которую он ощутил в теле толстушки.

- А говорят, ты музыкантом был, Утешальщик? – спросила Полоскунья. Дэн подумал, что она держится столь оживлённо и даже слегка развязно не потому, что ей весело. Она тут не в своей тарелке. Пугает он её, что ли.

- Я и есть музыкант, - ответил Дэн. – А у вас тут с музыкой да танцами как?

- Вот её брат, Лодочник, утонул год назад, так он на флейте играл. А ещё у Бочара скрипка была, да только не играть ему больше.

Швея тихонько вздохнула. Видимо, брата любила. На Дэна она нарочно не смотрела, прятала глаза – то на столешницу смотрела, то пальцы свои разглядывала. Да, с Полоскуньей сойтись попроще будет. Вот только не приглянулась она Дэну. Не то что Швея.

- Скрипка? – спросил Дэн.

Сколько же времени он не играл ни на каком музыкальном инструменте? Сколько тосковал по своей чёрной скрипке, мечтал хотя бы подержать её в руках, если уж сыграть не суждено?

- Он себе пальцы отрубил, - сообщила Полоскунья. – А так-то раньше весело было, да, Швея?

- Скрипка – это уж очень тихая да мягкая музыка, - сказала Швея.

У Полоскуньи голос крикливый, трескучий, словно у сороки. А Швея говорит – как та самая мягкая да тихая скрипка поёт. Нежный у неё голос, не подходящий к этому грубому житью, к этому холодному посёлку.

Дэн поднялся со скамьи якобы для того, чтобы долить «дамам» чаю из пышущего жаром на плите чайника. Проходя мимо Швеи, чуть пошатнулся, и, чтобы удержать равновесие, оперся на её плечо.

Швея испуганно отшатнулась, словно Дэн её мог заразить своими страшными язвами и наградить вот такой же образиной, как у него. А он не успел почувствовать всё, что хотел. Только ту боль, что на поверхности – как ни странно, Швея, такая молодая, уже узнала немало боли. И речь даже не о том, что у неё ломило шею от постоянного сидения над шитьём, и не в том, что тянет кожу недавно заживший ожог между пальцами на левой руке. И не в том, что ноют её маленькие ступни, уставшие от тяжёлой неудобной обуви. Была какая-то другая, затаённая душевная боль, но её-то Дэн как раз и не сумел распознать. Не успел.

- Простите, - сказал он.

- Эх ты, Утешальщик, - засмеялась Полоскунья, вставая и подхватывая Дэна, словно тот собирался упасть в обморок. Пришла пора Дэна отстраняться от чужих рук. – Да ты себя-то утешить не можешь. На ногах еле стоишь!

Почти насильно Полоскунья усадила скрипача на скамейку и села рядом, да так уютно, так по-бабьи прильнула сбоку, словно её место всегда было подле Дэна. Он сквозь одежду чувствовал мягкое бедро, округлое тяжёлое плечо. И поневоле представил эту жизнерадостную, перезрелую женщину еще ближе – всю такую податливую и прилипчивую… как тесто, из которого она лепила свои пироги. И пахло от неё едой. Не каким-то отдельно взятым блюдом, а едой вообще.

…А Швея, словно испуганная кошка, сжалась в комочек и пролепетала:

- И правда… Ты ведь совсем не поправился за эти дни, - сказала она. – И руки… Хочешь, приготовлю тебе мазь? Она хорошая, всё лечит. Такими руками играть нельзя… А скрипка у Бочара Моро в кладовке лежит, я видела.

Дэн позволил себе заглянуть в глаза Швее. Поняла ли она, что он её выбрал?

- Хочу, - сказал он коротко. – Приноси свою мазь.

Он хотел взять Швею за руки, притянуть к себе, может быть, преодолевая её нерешительность и сопротивление, обнять и уже не отпускать. Неизвестно, каких ещё женщин пришлёт сюда Кормчий, но Дэн уже понял, что лучшей пары ему не найти.

Полоскунья отставила кружку с громким стуком и сказала громко:

- И скрипку принесём! Будешь у нас на танцах играть! Авось развеселишься. А то видели мы при тебе один инструмент – в твоём тряпье…

Дэн, не понимая, уставился на Полоскунью.

- Тот, что был совсем грустный, - пояснила толстушка, смеясь.

Швея покраснела и отвела глаза от Дэна. Только тогда скрипач понял, что она уже некоторое время смотрела на него.

- Приходи завтра, - сказал Дэн Швее как можно тише, пока Полоскунья заходилась смехом. – Приноси свою мазь, я постараюсь исцелиться, чтобы вы могли на меня смотреть без отвращения.

Швея вновь вспыхнула, а Полоскунья, хохоча, добавила:

- И кушай получше, а то худоба такая, что тебя с ложки кормить хочется. Уж если мы, бабы, на тебя смотрим с жалостью, то девоньки помоложе и вовсе отворачиваются.

Как ни печально, это было правдой.

- Буду кушать, - пообещал Дэн толстушке, и та, наконец, притихла.

Уставилась на него, как на диковину, и внезапно Дэн понял, что своими вкрадчивыми прикосновениями приворожил обеих. Он успел забрать часть их боли – неизвестно, как и когда. А ведь женщины более чутки, чем мужчины, вот и сумели связать его касания и улучшение настроения и самочувствия.

- Пойдём-ка мы со Швеёй, - просительно сказала Полоскунья. И бочком-бочком пошла к выходу из дома.

У порога Швея обернулась и улыбнулась Дэну – улыбкой испуганной и застенчивой одновременно.

Это заставило сердце Дэна сжаться. Не хотел он, чтобы Швея его боялась.

Скрипка, валявшаяся в кладовой Бочара Моро, оказалась ученическим инструментом с треснувшей обечайкой, никуда не годными струнами и без смычка. Что ж, всего сразу не получить. Дэн завернул инструмент в чистую тряпицу и забрал с собой. Так, со скрипкой под мышкой, его и встретила на улице Швея Моро. Дэн думал о ней почти всю ночь и всё утро. Но при этом совсем позабыл, что светловолосая пугливая женщина собиралась принести ему мазь.

- Доброго дня, эна Швея, - Дэн предложил Швее взять его под локоть, но она сделала такое паническое движение в сторону, что едва не рухнула в сугроб.

- Понимаю, - Дэнни сунул руки в карманы тёплой куртки. Здешние жители снабдили его всей необходимой одеждой – ношеной, но по крайней мере чистой, не то что кладбищенские трофеи. – Извини.

Швея пожала плечами и сунула ему в руки склянку.

- Держи. Мажь утром и перед сном.

Дэнни взял склянку, стараясь не коснуться при этом руки Швеи, чтобы не пугать её ещё больше. И чтобы не чувствовать её страх.

- Может, покажешь мне, как мазать? – спросил он.

- На морозе-то?

- Можно и в тепле, - пожал плечами Дэн. Но Швея Моро так отчаянно замотала головой, а потом так поспешно убежала, что он только и успел, что усмехнуться.

Брезгует? Или всё-таки нет?

Сунув склянку в карман, Дэн продолжил путь к гостевому дому. Там его уже поджидал Кормчий Моро.

- Где тебя носит? – спросил он. В его голосе не было и намёка на раздражение. Дэн полагал, что это ещё и потому, что Кормчий прекрасно знает о каждом его шаге.

Дэн положил на чистый кухонный стол завёрнутую в тряпье скрипку, затем нашарил в кармане мазь, но вынимать передумал. Ему не хотелось комментариев Кормчего.

- Я пришёл дать тебе урок, - на этот раз от интонации главы крепости Моро Дэну захотелось втянуть голову в плечи. – Ты готов?

- А это требует какой-то особой готовности? – уточнил Дэн. – Очистить мысли, освободиться от эмоций?

- Это требует внимания, - не поддержал весёлости Кормчий. – Я как учитель претендую на него в полной мере.

Дэн в некотором изумлении смотрел на этого человека. Лет шестидесяти, коренастый, с коротким, будто обрубленным носом, круглым подбородком и светлыми, словно на солнце выгоревшими глазами. Волос на голове почти нет, а те, что есть, совсем седые. Пальцы на руках короткие, мощные. Кормчий походил на кряжистый низкорослый дуб и потому производил впечатление негибкого, консервативно настроенного человека. Дэну, привыкшему к тому, что магия – процесс творческий, сложно было осознать, что Кормчий Моро тоже маг, причём более опытный, мудрый и сильный.

- Детям в твоём возрасте непросто усидеть на месте и держать сосредоточенность достаточно долго, - начал Моро.

- Мне же не пять лет, - засмеялся Дэн.

- Вот видишь, - очень мягко заметил Моро. – Ты уже перебиваешь и не слушаешь. Достаточно долго – значит не минуту и не час. Иногда маг-стихийник пребывает в трансе, и знаешь, сколько времени он может потратить на управление природой?

Дэнни старательно выдержал паузу, и предположил:

- Шесть часов?

- Сутки и даже более.

- А как же естественные потребности… ну… поесть, попить, по…

- Без «по».

- Сутки без «по»? В трансе? А если кто-то нападёт в это время?

- На стихийника? Ха!

Дэн покачал головой. В момент краткого сна или долгого транса любой волшебник крайне уязвим. Но про стихийников он знал очень мало. Может, они обладали какими-то особенными способностями?

- Ты всё узнаешь. Теперь давай снова вернёмся к эмоциям. Ты привык черпать силы в своих чувствах, а если этого мало – брать чужие. В особые моменты ты находишься в неконтролируемом или плохо контролируемом состоянии – аффекте. Всё так?

- Всё так, - подтвердил Дэнни.

- Стихийнику не надо ничего ниоткуда черпать, - махнул рукой Кормчий Моро. – Напротив. Мы учимся у природы бесстрастию. Есть ли настроение у ветра или у воды?

Дэн Софет ван Лиот слушал лекцию Кормчего молча. Целый час. Но мнение о том, что у стихий нет эмоций, так и не принял. Природа для него была музыкальна, а музыки без души не существует. А раз есть душа – есть и чувства.

Когда Моро ушёл, Дэнни размотал тряпку и взял скрипку в руки. Она походила на больного ребёнка и вызывала у молодого мага горечь и жалость. Скорее всего, болезнь скрипки была безнадёжна – лак с неё облезал, местами на задней деке проступили чёрные пятна древесной гнили. У Дэна не было ни смычка, ни струн, а делать их он не умел. Он мог разве что пожалеть скрипку, подержать на руках, укачивая, провести пальцем по старым струнам, слушая их шёпот.

Какую мелодию он сыграл бы первой, если б мог? Наверное, тихую и горестную, полную одиночества и тоски. Дэнни прижал скрипку к груди, убаюкивая, и вдруг зазвучала музыка. Очень тихо, прозрачно и призрачно. Скрипка плакала и вздыхала вместе с ним. Дэн стоял с нею в руке и смотрел за окно, на козырёк снега, свисавший с крыши сарая, и музыка постепенно становилась громче. К ней присоединилось лёгкое постукивание тающего снега по карнизу окна. В крепость Моро пришла оттепель. Валторной завыл в печной трубе южный ветер, засвистел флейтой сквозняк, пробравшийся в поддверную щель.

Ещё не осознав, что происходит, Дэн вздрогнул, и музыка смолкла. Безмолвная скрипка, неживая, лежала в его руках.

Дэнни положил её на стол. Бережно укрыл чистой тряпочкой. Суконная куртка, висящая рядом на стуле, тяжело сползла на пол, и поднимая её, Дэн нащупал в кармане позабытую склянку Швеи. Мазь пахла неприятно и резко, и скрипач с осторожностью колупнул её пальцем. Собрался нанести слой на шрамы левой руки и обнаружил, что кожа уже выглядит куда более чистой и гладкой, чем раньше. Подживающие шрамы больше не были такими воспалёнными. Дэн рассеянно помазал их и пошёл искать зеркало. Не нашёл.

Уже темнело, когда стихла капель. Оттепель закончилась. Прозрачный воздух медленно наливался синевой, в небе уже не оставалось ни облачка. Зажглась первая, робкая, бледная звезда, хорошо видная из окна спальни гостевого дома. Дэн лёг прямо поверх покрывала, не снимая одежды, и закинул руки за голову. В дрёме ему послышался тихий стук в дверь, но он не пошевелился.

Спустя некоторое время стук повторился – лёгкие звуки, чуть громче царапанья мыши под полом. Дэн вскочил с кровати, босиком подошёл через комнату и кухню, отворил дверь. На пороге стояла Швея Моро, перебирая руками край накидки. Глаза у неё были круглые и испуганные. Светло-русые волосы возле висков покрылись инеем, как сединой, и ресницы тоже. От неё пахло талым снегом и ветром.

Дэн молча посторонился, пропуская женщину в дом. Швея от робости еле двигалась, и через два-три шага буквально рухнула в его объятия.

***

Швея пришла от посещения гостевого дома в ужас. Полоскунья – та, хоть и говорила, что боится новичка, вела себя смело и выставляла свои прелести напоказ. Кажется, Утешитель даже растерялся от её напора. И смотрел на Полоскунью как-то с опаской. Швее за подругу было стыдно. Но она постоянно ловила себя на том, что глазеет на Утешителя. Он ей напоминал картофелину в земле и кожуре – под всеми верхними слоями, сползающими с него коростами, было нечто привлекательное.

И вот Утешитель прикоснулся к ней. Ухватился за плечо. Словно огнём ожёг. И пробудил томление. Не видеть бы его больше. Запереться бы в своём доме.

Но уже наутро Швея, проснувшись, стала думать о поводе снова увидеть странника. Вспомнив про обещание, полезла на верхнюю полку, где стояли склянки с мазями. Открыла одну, понюхала – сильный запах травы-прянки, облепихового масла и переплавленного гусиного жира дали ей понять, что это именно та мазь, которая заживляет кожу. Стеклянная баночка неприятно холодила кожу. Швея завернула её в тряпочку положила в карман полушубка. До гостевого дома не дошла: увидела, как идёт он по той стороне улице. Так и обмерла Швея: неужели её ищет? Но потом сообразила, что идёт он со стороны Бочарова дома туда же, куда шла и она сама. И свёрток в его руках – уж не скрипка ли?

Передала ему мазь, а сама только и думала, как бы ему дурочкой не показаться. Улыбнуться нельзя, кивнуть нельзя, рукой руки коснуться – тоже нельзя. А ну как увидит кто? Кормчему скажет, и тогда всё, одна дорога – в море самой прыгнуть, пока другие со скалы не столкнули. Ох, да ведь и говорить ему не надо – сам увидит, по глазам шалым, как бывало уже не раз…

Швея кинулась к себе в дом, заперла дверь, и закрыла ладошками глаза. Спящему взмолилась: что же ты, неужели не видишь меня в своих снах? Да видно, слишком уж она маленькая да незначительная, чтобы бог посмотрел сон с нею. Но к вечеру разыгрался ветер, тёплый, не зимний, ударил с оттяжкой по снежным вершинам, как плетью. И пришла оттепель. Да непростая. В звуках капели слышала Швея голос, зовущий её. И противиться ему не было сил у Швеи. Воздуха в лёгких не хватало, чтобы дышать, и ударов сердца не могла сосчитать несчастная вдова. Пробовала отвлечься шитьём, да только машинка рвала нитки, а иголки с булавками кололи пальцы. Взяла книгу – и поняла, что строчки расплываются, а буквы так и пляшут перед глазами. И не нравоучительные истории видела Швея, а грешные. А кулачки капели стучали в стёкла её домика всё быстрее и звонче. И от этих звуков в доме казалось всё невыносимее. Выскочить наружу, на стылый сырой воздух, пока не задохнулась, и бежать, бежать!

Очнулась она только возле гостевого дома. Ветер унялся, небо прояснилось, и не помня себя от волнения, Швея постучала в дверь.

Тут же ладонь к губам прижала, а рука пахла дождём и дымом. Откуда дым? Откуда дождь? Верно, талая вода это, растревожившая сердце Швее своими трелями да звонами.

Отступила Швея от гостевого дома на шаг-другой, а сердце так и толкает её обратно. И вот постучала ещё раз. Думала – не откроет ей двери Утешитель…

Но он открыл.

***

У неё оказались восхитительные волосы – светлые, мягкие, словно кошачья шёрстка, пахнущие липовым цветом и немного дымом. И огромные, полные звёздного света серые глаза. Белая кожа с еле заметными веснушками на переносице. Мягкие губы и лёгкое дыхание с запахом яблок. Швея оказалась легче, чем ему представлялось, он и сам не заметил, как отнёс женщину в кровать, сбросив с неё по дороге тяжёлую суконную накидку и плотный коричневый фартук-платье. Нижнее платье, мышиного цвета, Дэнни расстёгивал уже в постели, постепенно безумея от множества пуговиц и крючков.

В окно без занавесок заглядывала наглая, широкомордая луна. В её ярком свете и без свечей всё было отлично видно. И то, что видел Дэн, он считал прекрасным. Швея Моро смущалась, стеснялась и боялась, что делало её ещё соблазнительней.

Сгоряча Дэнни слишком сильно обнял женщину, и она тихо вскрикнула. Дэн в лёгкой растерянности приостановился и посмотрел на Швею иначе, чем секунду назад.

Боль может быть и такой. Музыка… музыка может быть и такой тоже.

Швея прижалась к Дэну сама, похоже, ища этой сладостной боли вместе с ним. У него перехватило дыхание.

В дверь снова раздался стук. На этот раз – громкий и настойчивый. Швея панически схватила платье, прикрываясь им и в ужасе сверкая глазами. Дэнни отшвырнул платье на пол и сжал её сведённые напряжением хрупкие плечи, заставляя женщину прильнуть к себе, но стук повторился.

- Не…

- Не обращай внимания, - прошептал Дэн.

- Кого ты ждёшь? – тоже шёпотом спросила Швея.

- Никого. А ты? Кто-то шёл за тобой?

- Я вдова, у меня никого нет, - пролепетала Швея.

Вот и выяснилось хотя бы что-то.

Снова стук. И на этот раз ещё голос:

- Эй, Утешальщик! – громкий, якобы приглушённый и оттого довольно противный. Дэн узнал его. – Открой же!

- Это Полоскунья, - сказал он и нервно засмеялся.

- Что ей надо?

- Не знаю, - Дэн полагал, что знает. Но об этом лучше не говорить Швее.

- Спишь, что ли? – стало слышно, как дверь толкнули. – Эх, Утешальщик!

Скрип снега удалялся. Полоскунья уходила. Дэн обнял Швею, но момент был утерян. Женщина словно протрезвела, пришла в себя.

Она аккуратно выдернула из-под Дэнни нижнюю рубашку и отгородилась от него, как занавеской. Он прижал Швею к себе ещё раз, но теперь, когда она держала рубашку, в его грудь упёрлись маленькие твёрдые кулачки.

С огромным сожалением Дэнни ослабил объятия.

- Ты можешь остаться, - сказал он, понимая, что Швея сейчас ускользнёт.

- Я могу уйти? – робко спросила женщина в ответ.

- Только если скажешь, что придёшь ещё.

Дэн отпустил её плечи, пересел на край кровати, давая ей иллюзию выбора.

- Приду, - низко опустив голову, подтвердила Швея.

Она оделась. Дэн помог ей надеть накидку и отворил перед ней дверь. Швея робко провела по его щеке тёплой ладонью. Дэн поцеловал Швею в губы – отрывисто, коротко. И слегка оттолкнул её, спеша захлопнуть дверь.

Он ощущал себя одновременно опустошённым и переполненным. Рассудив, что сейчас уже ничего не изменить, решив, что продолжать действительно стоит, он вернулся в спальню, уткнулся лицом в подушку, пахнущую яблоками и липовым цветом, и сразу уснул.

Наутро по поселению Моро поползли слухи о готовящихся танцах в общем доме. Дескать, у Утешальщика и музыка есть! Это вызвало в крепости такое волнение, что и молодые люди не удержались в выражении эмоций! Но Дэну восторженное ожидание не годилось – ему было нужно что-нибудь посильнее, повесомее. Когда к нему каждую минуту стали забегать девушки, молодые ребята и дети, он собрал нескольких наиболее шустрых из них и велел всем рассказать, что танцы состоятся. И назначил время – завтра вечером, когда начнёт темнеть.

Общий дом представлял собой большую избу с единственной комнатой и просторными сенями. Он неплохо отапливался, но всё равно там было прохладно. Дэн рассчитывал лишь на то, что, когда наберётся достаточно много людей, станет гораздо теплее. Пока же у него мёрзли пальцы на руках и ногах. Поскольку они были отморожены, и достаточно недавно, от малейшего холода Дэн начинал испытывать сначала зуд, а затем сильную боль там, где мороз оставил свои следы.

Чтобы не вызывать лишних вопросов, Дэнни взял с собой скрипку и наспех сооружённый смычок, точнее его слабое подобие. Немного чар – и инструмент стал выглядеть как подобает, но всё это была лишь иллюзия.

Народу в большой зал общего дома набилось видимо-невидимо. Дэн на глаз не мог определить количество, но ему показалось, что девушек и парней пришло больше полусотни. Вдоль стен стояли скамьи, но почти никто не хотел сидеть. Небо за окнами стало тёмно-синим, замерцали первые, еле заметные звёзды. Пора было начинать. Дэн поискал взглядом Швею, но так её и не увидел.

Танцы начались с развесёлой плясовой, и пошло-поехало. Стучали об пол каблуки, прихлопывали ладоши, звучали смех и взвизги. Дэнни старался изо всех сил. Общий дом наполнялся эйфорией множества юных и не очень юных людей. Но это снова было не то, не то, не то! Дэн жаждал другого. Его временем должно было стать окончание танцев, когда он заиграет нечто драматическое, печальное, когда скрипка запоёт навзрыд, заставляя людей плакать.

Танцующие начали уставать и выдыхаться нескоро. Заметив спад настроения, Дэнни опустил скрипку и предложил девушкам спеть что-нибудь. Они завели шуточную, задорную песню, под которую следовало притопывать и прихлопывать, и зал и прихлопывал, и притопывал, да ещё как! Ритм был просто великолепный, люди не просто слушали и двигались в такт – они дышали вместе, как единый организм. Дэн улыбнулся и попросил песню более протяжную, чтобы все могли отдышаться. Одна из девушек завела «А вечером прилив…» чистым, высоким голосом. Этого момента Дэнни и ждал. Его скрипка заиграла, подлаживаясь под душевный мотив, и весь зал подхватил песню – молодые, сильные голоса, в основном, конечно, девичьи. Парни почти не подпевали, но с их эмоциональной зажатостью Дэну они вовсе не были интересны.

К концу вечеринки Дэн чувствовал себя пьяным, а танцоры и певицы – уставшими и вымотанными.

Дэн выходил из общего дома последним, когда там уже никого не оставалось. Он погасил все свечи и ещё немного постоял в темноте, ощущая, как его мотает из стороны в сторону. В нём бурлили чужие эмоции, накатывали волнами, согревали и учащали сердцебиение.

Если бы всё это можно было ещё и сохранить! И, конечно, преумножить. Тогда лишь останется покинуть это гостеприимное поселение и найти Чезаре Роза. Но о Чезаре Розе ему думалось совсем с другим чувством, не так, как о камергере Тэллине. Кор Тэллин – он с самого начала был врагом, ещё до того, как Дэну выпал случай узнать его. С той поры, как Гуди уговорами и магией заставил десятилетнего Дэнни убить короля, с той поры, как мальчик обнаружил, что брат безнадёжно болен идеями ложи Смуты. С той поры, как Дэну пришлось убить ради брата нескольких Светлых, а потом запытать Гуди насмерть. Вина за эти преступления определённо лежала на Коре Тэллине. Но Чезаре Роз несколько лет поддерживал и защищал Дэнни. Он являлся его учителем и покровителем. Он кормил и воспитывал. А потом предал. Из-за Кора Тэллина Дэнни стал сильнее и холоднее разумом, а из-за Чезаре Роза претерпел страшные мучения. Но Тэллина он когда-то жаждал лишить жизни, а Роза? У Дэна не было ответа на этот вопрос. Он не знал, чего можно лишить Роза, но смутно понимал, что к собственной жизни учитель относится философски. И угроза расстаться с нею не будет для него тяжёлым мучением. Тогда что? Карьера? Он ведь поднялся очень высоко! А может, при нём появилась женщина, такая, за которую Роз готов отдать всё? Чезаре всегда был холостяком, и с девушками подолгу не встречался…

Подумав о привязанностях Роза, Дэн помрачнел. Он хотел видеть Швею.

Дэн закрыл на засов общий дом и медленно пошёл к себе. В гостевом доме ему показалось пусто и неуютно. Жаль, что он так и не увидел Швею сегодня – она бы сейчас вошла сюда вместе с ним и наверняка захотела бы остаться. А если нет, то на этот раз он заставил бы её, удержал, даже если пришлось бы удерживать силой. Зря он отпустил её тогда...

Швея за целую неделю так ни разу и не посетила гостевой дом. Дэнни не видел её с того самого вечера. К нему постоянно заходили другие женщины, Полоскунья – та могла и дважды в день забежать за каким-нибудь очень важным делом! Но Швея Моро не появлялась. Спрашивать о ней Полоскунью ему почему-то не хотелось.

В конце недели пришли две женщины, и обе назвались Швеями Моро!

- А где та, другая Швея? – не выдержал Дэн. – Она приходила сюда несколько раз.

Женщины переглянулись.

- В крепости Моро не меньше дюжины Швей, - сказала одна, приземистая, коротконогая. – Которая к тебе приходила-то?

- Светлые волосы, невысокая, - с запинкой принялся перечислять Дэн, - она ещё сказала, что вдова.

Женщины переглянулись.

- Может быть, это Шей-да-пори? – спросила коротконогая Швея.

- Или Кривоножка, - хихикнула её подружка, лет пятидесяти, сухощавая и длинноносая.

Дэн хотел сказать, что ноги у Швеи как раз стройные, но вовремя одумался.

- Нет, это Смерть-Швея, - предположила первая. – Та, у которой муж помер и брат.

- Или Затворница!

Дэнни и не предполагал, что в поселении столько Швей и при этом половина из них – со светлыми волосами и вдовы!

В дом, подобно снежному кому, вкатилась Полоскунья, и обе Швеи, посмеиваясь, ушли.

- А ты малость похорошел за последнее время, - ставя на плиту чайник и выкладывая из корзинки сладкие булочки, сказала Полоскунья. – Даже с лица стал ничего. Славно я тебя откормила! У меня старший-то брат, правда, раза в два плотнее будет.

Дэн вежливо отказался от булочек. Глотая горячий чай, как лекарство, он смотрел, как вертится в кухне, хозяйничает Полоскунья. Полная, пышущая здоровым жаром, она походила на печку с ножками. Управившись с мелкими делами, женщина села рядом с Дэнни и прижалась к нему крепким боком.

- Не скучаешь по своей-то подружке? А? А то, ежели скучаешь, я тебе вместо неё постель согрею, - сказала она вдруг.

Дэн ожидал чего-то подобного, но всё равно чуть не спрыгнул со скамьи. Однако не отодвинулся от Полоскуньи ни на волос. Наоборот – прижался покрепче к ней и сказал задушевным голосом:

- А с чего ты взяла, что скучаю?

- Ну так ведь нет её, не приходит с того-то раза!

Дэнни обхватил Полоскунью за полную талию и как мог ласково сказал:

- Извини, сейчас будет больно… Так тебе что за интерес?

Его пальцы сами собой сдавили мягкий бок женщины, впились в неё, причиняя боль – пока небольшую. Такую, которую можно ещё принять за дружеский щипок. Но и за предупреждение тоже.

Полоскунья попыталась отодвинуться, но Дэн её не пустил.

- Где она живёт? – спросил он.

- Пусти, шур, - горячо заговорила женщина. – Я ж по-хорошему предложила, а ты вон как!

- Где она живёт?! Говори!

Дэн снова ощущал её болячки – по сравнению с ними, застарелыми и запущенными, щипок за бок ничего не значил. Полоскунья зашипела от боли, когда Дэн разжал пальцы, а вместо этого нащупал на пояснице, в ямочке над пышным задом, одно из наиболее болезненных мест, и надавил. Когда он повторил, усилив нажим, Полоскунья вскрикнула в полный голос.

- Не нравится?

- Что ты, Утешальщик! Зачем ты?

- Я – маг Боли, глупая! Знай, к кому пришла! Если хочешь занять место Швеи – так знай и для чего оно мне… это место.

Полоскунья приблизила к его лицу своё, круглое, побледневшее, с расширившимися глазами.

- М-морская улица, зелёная сторона, - поспешно сказала женщина, - дом с красной крышей. Только смотрии… Кормчий следит за ней, чтобы она к тебе не гуляла.

- Какое ему дело до неё? – Дэн удивился, и пользуясь этим, Полоскунья вскочила с лавки и заторопилась к двери. – Скажи!

- Так мужу своему, Рыбаку, верность должна хранить.

- Он же умер!

- Стихийники не умирают, Утешальщик. Они лишь изменяются. За вдовой смотрят куда как пристальней, перед живым-то мужем ответ держать - оно проще, чем пред мёртвым!

Дэн закрыл лицо рукой.

- Убирайся отсюда, - буркнул он. – И чтобы молчок! А то я передумаю и заменю тобой Швею…

Споткнувшись о порог, Полоскунья выскочила за дверь.

Дэнни так и остался сидеть на месте, размышляя о внезапно возникшем препятствии. В кухне стояла тишина – только потрескивали в печке дрова. Кажется, он слишком рано отпустил толстушку Полоскунью – надо было порасспрашивать её о кое-каких подробностях.

Хотя, пожалуй, теперь, зная, где живёт Швея – его Швея! – он мог многое спросить у неё самой.

В крепости Моро было несколько улиц. И дома здесь стояли довольно вольготно. Между некоторыми вполне встало бы ещё по одному дому. С одной стороны выходя к морю, с другой подпираемое скалами, поселение было огорожено лишь двумя крепкими стенами. Дозорными назначались все мужчины по строго определённой очереди. Патрулей было два – внутренний, обходить весь посёлок, и внешний – стоять на стенах. Дэну ещё не доводилось патрулировать крепость, и потому округу он знал плохо. В поисках Морской улицы он вышел на берег, где серо-стальное море напомнило ему о цвете глаз Швеи. Встретить на берегу Кормчего Моро Софет, конечно, не ожидал, и хотел скрыться, едва заметил старика, стоящего на большом округлом камне и смотрящего на воду. Дневной ясный воздух искрился крошечными кристалликами, лёгкий ветер гнал воду к обледенелому берегу. Несколько домов, выходивших окнами на эту часть побережья, отблёскивали стёклами, перекликаясь с бликами на поверхности моря.

Кормчий Моро вдруг поднял руки к небу. Дэнни, который уже хотел развернуться и уйти, с любопытством посмотрел вверх. Там, в синем прозрачном небе, из мелких кристалликов постепенно собиралось облачко. Небольшое, белоснежное, с рваными краями.

Краем глаза Дэнни заметил движение справа – со стороны посёлка шёл внутренний патруль. Два крепких молодых человека приближались к нему, но Дэн не почувствовал опасности. Он думал, что мужчины идут к Кормчему Моро. Поэтому он лишь отошёл немного в сторону, чтобы пропустить патрульных, и продолжал наблюдать, как Моро ткёт облако.

А облако уже изрядно выросло и потемнело. Оно затягивало солнце, и со всех сторон к нему ползли маленькие лоскутки-облака, сшиваясь в единое серое покрывало с рваными, лохматыми краями. Это было красиво. Так красиво и захватывающе, что Дэнни не сразу заметил, что патрульные не прошли мимо, к Кормчему, а встали рядом с ним. Некоторое время они вместе с Дэном глядели на главу посёлка и то, что он делает.

- Что он делает? – спросил Дэн.

- Нужен снег, - сказал патрульный. – Снега мало. Озимые не погибли бы.

От моря вверх тянулись белые пуховые струйки пара. Они тоже втягивались в тучу.

- Почему сегодня? – спросил Дэнни.

- Ветер подходящий.

Когда тучи затянули почти всё небо, один из патрульных положил руку Дэну на плечо. Второй патрульный встал ему за спину.

- В чём дело?

- Тебе надо сидеть в гостевом доме и никуда не ходить без разрешения. Так я слышал от Кормчего.

- Я от него этого не слышал. Пойти спросить? – ощетинился Дэнни.

- Кормчий сказал, что учит тебя нашей магии, - сказал первый патрульный. – И что ты можешь выбрать – тихо сидеть в доме и учиться или проваливать из крепости.

- Не советую проваливать нынче, - пробубнил второй из-за Дэновой спины. – Будет метель. Вернись домой, Утешальщик.

Дэн сбросил руку патрульного с плеча. Он был бы не прочь померяться силами с любым из этих двоих здоровяков, а то и с обоими, если применять магию. Но ему не нужен был никакой скандал, никакая драка.

- Возвращаюсь, - сказал он.

И пошёл по дороге в поселок. Названий улиц нигде не было, но от берега до рынка тут была лишь одна – прямая, идущая в гору. Справа все заборы выкрашены в зелёный цвет, а слева - в синий. Дома тут все стояли невысокие, и Дэн поневоле вытянул шею, ища красную крышу.

Но поскольку патруль следовал за ним, Дэн смог лишь увидеть её и запомнить. Оба здоровяка провожали скрипача до самого гостевого дома.

- Спасибо, что проводили, а то как бы я сам, - сказал он им на прощание. – Кстати, передайте, пожалуйста, моему учителю, Кормчему Моро, что я хотел с ним побеседовать, но вы меня к нему не подпустили.

Патрульные переглянулись, пожали плечами и молча удалились. На крыльцо медленно опускались первые снежинки будущего снегопада. Дэна охватила позорная, удручающая слабость – сегодня ему пришлось потерять больше энергии, чем он мог себе позволить. И что бы он ни чувствовал – все эти эмоции не позволяли восстановиться. На свои собственные силы Дэнни опереться не мог. Оставалось лишь набираться чужих. Здесь, где люди прятали эмоции, это оказалось слишком тяжело.

Но если раньше Дэн думал, что, восстановившись, тут же уйдёт на поиски Чезаре Роза, то теперь ему хотелось остаться.

Метель у Кормчего Моро удалась злая, с сильнейшим ветром и обильным снегом. Выглянув в восемь часов вечера в окно, Дэнни не увидел ничего, кроме слабого света уличного фонаря, пробивавшегося сквозь густую завесу снежинок. Снег падал сплошным потоком, стоял косой стеной, как ливень. Дэнни накинул куртку и вышел на улицу. Он шёл, прижимаясь к заборам, почти ничего не видя, но ведь и его мало кто видел. Еле-еле отыскал он улицу Морскую, и был вынужден снова спуститься к морю, чтобы отсчитать шестой дом по правую руку, так как в темноте и сквозь метель никак не мог различить не то что цвет, но и очертания пресловутой крыши. Калитка с трудом подалась – мешали сугробы. Преодолев их мягкие, рыхлые преграды, Дэнни, с ног до головы облепленный мокрым снегом, припал к окну и увидел свечи на столе и светловолосую женщину. Перед нею стояла кружка с чем-то горячим, и видно было, как Швея, склонившись над пяльцами, сосредоточенно поддевает иголкой один из стежков.

Дэн стукнул в стекло, и Швея уколола палец.

Дверь оказалась незапертой, словно она ждала, когда Дэнни придёт. Швея проворно скинула с него куртку, жадно прижалась к его груди.

- У тебя сердце колотится, - невнятно сказала она.

Дэн немеющей рукой задвинул засов на двери.

- Занавески, - сказал он.

Швея метнулась к одному окну, второму, задула все свечи, кроме одной. И застыла, опершись руками на стол – глаза шальные, не верящие, рот приоткрыт. Дэнни шагнул к ней, обмирая. Метель ломилась во все щели дома, завывала в трубе, сотрясала забор и калитку. Швея кинулась к Дэну, бестолково ощупала его руки, плечи, шею, голову, обхватила лицо ладонями, порывисто поцеловала.

И потянула его вниз, на домотканый ковёр. После чего свеча на столе угасла.

Остались лишь Дэн, Швея и музыка бури. Музыка, швыряющая из стороны в сторону, музыка мучительно острая, возводящая на пик и сталкивающая оттуда на самое дно. Ритм – срывающийся, неровный. Темп – от умеренного до бешеного и обратно. Мелодия – то щемящая, до тихих стонов, то мощная – до криков.

- Швея, - прошептал Дэн, но это слово никак не подходило к ней.

Раньше это было имя. Теперь, когда Дэнни узнал, что в крепости Моро много Швей, это слово перестало обозначать её – ту самую Швею, у которой вздёрнутый нос, бледные веснушки и свисающая на нос прядь светлых волос.

- Меня зовут Анстис, - прошептала Швея ему в ухо.

Дэн не успел даже ахнуть. Она назвала ему своё имя, так сразу? Почему? Он даже не смел спрашивать, зная от матери, какое это таинство! Маленькая, хрупкая женщина только что отдала ему свою жизнь – не раздумывая, не под пытками, просто так! Поражённый этим, Дэн долго молчал, очень старательно вспоминая – не пытался ли он приворожить Швею? Но как ни крути, он не неволил её, не накладывал чар, потому что хотел, чтобы всё произошло само собой. Может быть, не столь стремительно, но зато правильно. У Дэна имелся совсем небогатый багаж отношений с девушками, но он понимал, что Швея влюбилась в него слишком уж неожиданно и очень быстро.

- Пойдём в кровать? – сонно спросила Швея.

- Да, пожалуй. Анстис…

- Ммм?

- Полоскунья сказала мне, что здешние вдовы не изменяют своим мужьям. Что с тобой сделают, когда узнают?

Швея не спешила отвечать. Она встала, подобрала с пола разбросанную одежду, аккуратно сложила всё на скамью, забралась на высокую, пышнотелую кровать. Похлопала рядом с собой. Дэн улёгся рядом, чувствуя, что прямо сейчас их ждёт продолжение, и это уже будет не внезапная буря, а медленное смакование того, что они не успели распробовать сразу.

Но он ждал ответа, а женщина молчала.

- Скажи. Что тебя ждёт?

- Мне всё равно, - сказала Анстис. – Пусть делают, что хотят.

- Но что они захотят?

- Как Кормчий решит, - ответила Швея.

Дэн понял, что она неспроста изворачивается.

- Анстис, ведь ты знаешь, кто я. Думаю, все здесь давно это знают. Утешитель из меня плохой, но выведывать у людей секреты я умею. Мне даже не придётся пытать тебя, не так ли?

Швея, почувствовав себя неуютно, загородилась от Дэна одеялом, но он очень нежно взял её за руки и продолжил:

- То есть я могу связать тебя и заставить испытать много разных ощущений, как приятных, так и не очень, и тебе вовсе не будет по-настоящему больно. Могу надеяться, будет даже очень хорошо, хотя я не так уж опытен в этих делах. Но Анстис, мне не хочется тебя заставлять. Скажи мне сама.

Дэнни приник губами к тонкому, тёплому запястью, и Анстис слегка вздрогнула.

- Они, скорее всего, утопят меня в море, - сказала она.

- И ты знала это? Знала с самого начала? И пришла ко мне? – поразился Дэн.

Швея в ответ, дрожа, потянулась к нему всем телом.

- Мне всё равно, - повторила она. – Я мечтала хотя бы об одной ночи с тобой, и вот она… сбылась.

Но Дэнни этот ответ не удовлетворил. И он продолжил свою пытку: прижал руки женщины к кровати, нависая над ней, создавая у неё чувство беспомощности.

- На что ты надеешься? Убежать? Ты знаешь, что мне сейчас бежать некуда. Меня ищут и ловят повсюду. Кормчий обещал мне укрытие на определённых условиях – что я останусь тут и буду жить по вашим правилам. Как мы сможем жить на этих условиях вдвоём? Скажи.

- Никак, - глухо ответила Швея. – У нас только эта ночь.

- Но должен быть выход! – яростно сказал Дэн.

- Я люблю тебя… Утешитель.

- Дэн.

- Дэн, Дэнни... Я люблю тебя.

Он хотел ответить ей тем же, но не смог. Он сердился на себя и на неё. Его не устраивало то, что сказала Швея.

- Я могу сказать Кормчему, что женюсь на тебе.

- Нет! Нельзя. Я не смогу быть твоей женой, пока считаюсь женой Рыбака.

- Полоскунья тоже говорила, что он был Рыбак… Скажи, Анстис, что делают с неверными жёнами обманутые мужья? Живые мужья.

- Муж может бросить свою жену, сказать при всех, что делает её свободной, - ответила Швея. – Тогда она считается свободной.

Дэн удовлетворённо хмыкнул и кивнул.

- И что, считается, что если муж умер, то он не может сказать всем, что он тебя бросил?

- Это так.

Она не плакала, не страдала, не боялась смерти. Дэн не мог этого понять. Одна ночь с ним не могла так дорого стоить! Никак не могла! Почему же она пошла на такое?

- Что тебя заставило сделать это, Анстис? – спросил он. – Неужели тебе жизнь не мила? И тебе… тебе же не было всё равно, с кем?..

- Только с тобой. Едва я услышала музыку… тогда, около десяти дней назад – я поняла, что хочу быть только твоей.

Дэн начал понимать смысл той, первой своей стихийной музыки. Ещё до танцев в общем доме, да, именно тогда это и произошло. Именно тогда он в первый раз заигрался с погодой и, видимо, слишком страстно думал о Швее. Он всё-таки приворожил её, сам того не желая, приманил, притянул к себе магией. Он в ответе за то, что сделал.

Впрочем, он уже знал, что предпринять дальше.

Метель за окнами улеглась. Там мягко, беззвучно падали крупные хлопья снега. Так же нежно, как Дэнни целовал Швею.

***

Раннее утро застало Упырька на кладбище возле свежей могилы, куда он только что привёз и сбросил тела воспитуемых, одно поверх другого. Он желал проверить, действует ли на жив-курилок новый пистолет, прикупленный им по случаю в крупном городе – Сольме. Оружие выстреливало круглой тяжёлой пулей, внутри которой, попадая в цель, разрывалось ядро. Осколки рвали живое тело, убивая или страшно калеча человека. Дарду страсть как хотелось узнать, что произойдёт, если выстрелить жив-курилке, допустим, в голову именно такой вот пулей-дурой.

Трупы еще не проморозились и даже не слишком закоченели. И земля не слишком промерзлая – так что копать было не очень трудно. Некромант поднял один из трупов – жив-курилка получился что надо. Упырёк зарядил пистолет новой пулькой и тщательно прицелился в оживший труп, топчущийся на месте и не знающий, что делать. Выстрел отдался далеко за пределами кладбища, отразился от тюремной стены и эхом вернулся к Дарду. Жив-курилка, оставшись без головы, пошатнулся и рухнул замертво. Надо было доставать второй.

Именно в тот момент, когда Дард с помощью лопаты спустился на дно неглубокой могилы, из воздуха с тихим звуком разрываемой бумаги вышел молодой человек. Ага, у него бирка есть… Человек перегнулся через край ямы, глядя вниз, и сказал:

- Здравствуй, друг трупарь.

Сначала Дард парня не узнал. Темноволосый, худой, лицо, пожалуй, приятное. Но потом заприметил рубцы от укусов на руках незваного гостя. Так мог покусать только щелезуб – оставленные им раны плохо заживали, долго гноились и открывались раз за разом. Помнится, Дард ещё порадовался, что мерзавец одолел тварь, но она оправилась и выползла наружу еле живая. Дард сделал из неё зверонежить, но потом всё равно прикончил – уж больно мерзкая получилась тварь.

Осознав, что перед ним тот самый мерзавец и есть, Упырёк сел прямо на ледяную землю и тихо застонал. Ну вот зачем он сюда пожаловал? В тюрьму обратно захотел, по кураторам соскучился… или ищет Чезаре Роза?

- Я тебе не друг и не трупарь. Я маг ложе Смерти.

- Вылезай, маг ложи Смерти, - мерзавец протянул вниз руку. – Дело есть.

- А платить чем будешь? – оживился Упырёк.

- Натурой, - нехорошо оскалился злодей. – Давай, пошевеливайся, трупарь, у меня мало времени.

Упырёк воткнул в землю лопату, воспользовался ей как ступенькой, и выбрался наружу, игнорируя протянутую ему руку помощи. Затем склонился над разрытой могилой и выдернул оттуда лопату. Бережно очистил подолом грязного-прегрязного войлочного плаща штык и закинул лопату на плечо.

- Меня звать Сарвен Дард, - пытаясь хранить достоинство, изрёк он.

Теперь, когда парень не выглядел недопомершим жив-курилкой, не щеголял струпьями и почерневшей кожей, отмыл длинные черные волосы и оделся в приличную одежду – он выглядел настоящим аристократом. Некроманту хотелось в его присутствии распрямить плечи и ожидать приказов.

- Отлично, - кивнул мерзавец. – А я Дэн.

- Дэн – и всё?

- Тебе мало?

Некромант пожал плечами и пошёл к дому, чувствуя, как мерзавец Дэн сверлит его спину взглядом. Куда бы тот ни позвал – Дард решил не идти. Даже если предложит кругленькую сумму.

Он-то решил, да только мерзавец решил иначе. В спину ударило чем-то тугим, упругим, прогнуло некроманта назад, опрокинуло, потащило по земле вместе с лопатой. Магические путы!

Вот же влип.

- Я тебя не отпускал, - Дэн наклонился над Упырьком. – Я тебе жизнь подарил в прошлый раз, а ты не ценишь. И сейчас хочу подарить. В обмен на то, что ты сделаешь для меня.

- С какой такой стати? – Сарвен сложил губы трубочкой, слегка причмокнул. Звук вышел тихий, слабый. Но Портеру этого достаточно. Прибежит! – Да я сдохну тут лучше и буду по могилкам шататься, чем тебе стану помогать.

- Ты так и так сдохнешь, - терпеливо сказал Дэн. – Хочешь узнать, что такое настоящая пытка от мага Боли?

Дард определённо ничего такого узнавать не хотел. Он снова причмокнул, но Портер не торопился на выручку к хозяину.

- Не зови его, - скучным голосом посоветовал Дэн, ослабив магические путы, чтобы Дард мог двигаться. – Вставай. Я покажу тебе, где твой пёс. Ну?

С кряхтением и проклятиями, изрыгаемыми осторожности ради вполголоса, Упырёк поднялся на ноги и поплёлся за негодяем к дому.

Портер лежал на боку на крыльце, обездвиженный теми же связующими чарами. При виде хозяина пёс повёл красным, воспалённым глазом и слабо шевельнул хвостом. Из приоткрытой пасти донеслось тихое поскуливание.

- Хочешь – сделаем из него чучело? Или умертвие какое-нибудь.

- Ублюдок, - некромант кинулся к Портеру, вытер с длинной серой морды слезу, погладил собаку по голове. – Что тебе надо?

- Затащи пса в дом, замёрзнет. Потом пойдёшь со мной. Сделаешь, что я скажу – и я уберу с пса заклятие. Учти – ему сейчас больно. И будет больно всё это время. Не очень сильно – я не живодёр. Слегка так. Но зато без передышки. Чем быстрее обернёмся…

Не дослушав, Сарвен поднял Портера на руки и внёс в дом. Проверил печку – теплёхонька. Если действительно быстро обернуться, то и остыть не успеет.

- Чем быстрее – тем раньше освобожу твою шавку.

- Что надо делать? – повернувшись к Дэну, он всё-таки распрямил плечи и вытянулся в струнку. Как когда-то на службе.

Дэн, не тратя понапрасну слов, схватил Упырька за шиворот. Ох, длинный какой, словно мачта. Нет, но как он смог оправиться так быстро, да ещё отравленный ядом? Месяца не прошло с тех пор, как от этого недотрупа был один скелет, кожа - и та облезала клочьями… Дард Портера лечил – и то не меньше месяца прошло, прежде чем пёс оправился после ядовитых укусов. А ведь на животинках всё заживает быстрее. Ах да, маг ложи Боли.

Мерзавец разорвал бирку, и они перенеслись куда-то к морю. Тут некромант заозирался, чтобы понять, где они. Увидал приземистые, но справные домишки, заборы, крашенные зелёным и синим. И совсем близко – маяк, выкрашенный в белое и синее. Дард аж застонал от плохого предчувствия.

- Стихийцы?

- Они самые, - подтвердил Дэну. – Сейчас придёт сюда их папаня, Кормчий, и ты при нём и при всём его народе вызовешь от моря труп некоего Рыбака Моро по имени Хекки Дью. И будешь говорить с ним.

Сарвен Дард почувствовал слабость в ногах. Вот во что его втянула собственная доброта.

- Зря я тебя спас, - сказал он Дэну.

- Да, в другой раз подумай, - спокойно ответил мерзавец.

Со стороны деревни тем временем приближалась целая процессия: седой старик в тёплой безрукавке, с непокрытой головой, несколько дюжих парней, двое из которых вели под руки босую женщину в сером платье, и – на отдалении от парней – кучку местных жителей и жительниц, видимо, желающих поглазеть на выдающееся зрелище. Один из парней тащил большой и с виду тяжёлый мешок, похоже, набитый камнями. Второй – длинную верёвку.

- Успели, значит, - равнодушно сказал мерзавец. И, повысив голос, обратился к старику:

- Кормчий Моро! Я слышал, что могу жениться на этой женщине, если муж, Рыбак Моро, прогонит её за измену?

Старик окинул долгим взглядом и Дэна, и некроманта. На его лице появилась кислая гримаса. Видать, мерзавец и здесь успел вызвать у людей стойкую неприязнь, подумалось Упырьку.

- А если не прогонит? – выкрикнул кто-то из толпы.

- Мне не хочется отправлять Швею Моро к её мужу, - сказал старик Кормчий. – Это хорошая женщина, молодая и сильная. Но ты, Утешитель, сделал всё, чтобы погубить её. Хотя тебе предлагали выбрать любую девушку из поселения, ты выбрал вдову. Что ж! Она не заслужила такой смерти. Если тебе удастся это исправить – мы будем только рады.

Какая-то толстуха запротестовала:

- По закону – надо утопить! Без условиев!

Кормчий обернулся к крикунье:

- Нас не так много, чтобы проявлять ненужную жестокость, - сказал он. – Помолчи, Полоскунья, пусть Утешитель Моро попробует договориться с Рыбаком. Вижу, он даже привёл себе помощника.

Упырёк поёжился. Под толстым войлочным плащом его продрал жуткий озноб.

- Ты стихийцем решил стать, что ли? – вполголоса спросил он у мерзавца. Пожалуй, с этой минуты он стал вызывать некое подобие сочувствие у Дарда. По своей воле впутаться в такое – это ж умудриться надо.

- Вызывай Рыбака, - так же тихо сказал Дэн, не глядя на него. А смотрел он на эту, босую, светловолосую. Некромант тоже посмотрел. Да, жалко бабоньку. Совсем умучили – даже голову не подымает, молчит, только босыми ногами по снегу переступает.

- Попроси их дать ей хоть обувь и плащ, - предложил Сарвен. – Каково ей так-то стоять? Люди! Хоть бы одеяло на неё накинули, а?

Никто не шевельнулся помочь. Мерзавец, дёрнув ртом, скинул с себя башмаки из тюленьей шкуры, повёл бровью – и они сами оказались на ногах женщины. Но она и тогда не подняла на него взгляда.

Сарвен Дард по прозвищу Упырёк вздохнул и повернулся лицом к морю.

- Ты же понимаешь, что у меня только своё. Тут чужого не возьмёшь, - шепнул он Дэну.

Мерзавец молча развернулся спиной к стихийцам и положил руку ему на плечо.

- Не дрожи, трупарь. Я же рядом.

Эмоций от мерзавца исходило не более, чем от приснопамятного Итана. Что-то там невыносимо гнусное делали с людьми в Воспитательном отделении, после чего маги становились сродни трупам, даже если вроде бы жили. Эх, Дарду бы ту бабоньку светловолосую рядом поставить – страх смерти, отчаяние, вот где эмоции-то черпать.

Но тянуться до неё было далековато.

- Встань поближе к ней, хотя бы на пару шагов поближе, - велел некромант. – Буду тянуть из неё через тебя.

Дэн отошёл – слава Спящему, лапу свою костлявую с плеча снял, и на том спасибо! – и вскоре через него в Дарда хлынул благословенный поток.

Маг ложи Смерти, даже самый завалящий, умеет то, что недоступно другим.

Из ледяной даже на вид воды появились кости. Они плыли к берегу небольшой группкой, но мелкие волны отгоняли их прочь.

- Помогите ему, - сквозь зубы попросил Дэн стихийников.

- С какой стати, Утешитель? Справляйся сам! – усмехнулся Кормчий. – Я же учил тебя.

Упырёк не мог прерваться, поэтому не смотрел, но, видимо, что-то там такое происходило, после чего светловолосая подошла к самой кромке воды и встала рядом, всё так же поникнув головой. Для верности Дард взял её за руку – ледяная, как промороженная рыбка. А худенькая какая… тонкие, лёгкие косточки под холодной кожей.

- Она замерзает, суки, - процедил сквозь зубы Упырёк и поискал глазами мага. Его поблизости не было. Пришлось снять с себя тёплый плащ и остаться в свитере и жилетке – холодновато, но терпимо. Под тяжёлым войлоком девушка чуть-чуть шевельнулась, но так и не произнесла ни слова.

Часть моря вдруг стала гладкой, затянулась тонкой плёнкой льда, и скелет, оказавшись прямо на этой части, бестолково заскользил к берегу. Волны качали медленно зарождающуюся льдину, несли к ногам Дарда, а позади кто-то одобрительно хлопал в ладоши. Вот мерзавец, а? Заслужил чьё-то одобрение.

Тут бы жизнь свою и Портера заработать, заслужить – вот в чём закавыка. Стихийники коварны, могут и прикончить, а там, в сторожке – Портер… один. Обездвиженный. Сходящий с ума от боли. А если вдруг ещё какой-нибудь щелезуб проберётся через лаз, оставшийся от сдохшей твари?

Сарвен Дард наполнился энергией и зашипел сквозь зубы – от избытка чужих и своих эмоций у него свело челюсти и зачесались уши. Останки оказались на берегу, череп вцепился в его башмак зубами. Стало видно, что некоторые кости кое-как соединены морскими наростами.

- Рыбак Моро, по имени Хекки Дью, время смерти – два года назад, - сказал Дард.

К останкам кинулось сразу несколько человек. Светловолосая бабонька, напротив, попятилась. Некромант поднял часть скелета, с черепом на куске хребта и грудной клеткой, и повернулся к зрителям лицом.

- Ну что, деревня! Готовы послушать, что скажет обманутый муж изменнице-жене? – спросил Сарвен, ощущая небывалый подъём, даже азарт. Как вино побежало по жилам, ей-же-ей.

- Готовы, - ответил старик Кормчий уверенно. – Прошу тебя, душа Хекки Дью, явись к нам из чертога Смерти и скажи нам, что ты думаешь по поводу измены твоей жены?

Над побережьем нависло молчание.

Затем в воздухе повеяло холодом. Над побережьем не было ни ветерка, но поток ледяного воздуха, пахнувший тленом, обдал разгорячённые лица присутствующих. Дард прикрыл воспалённые от морского ветра веки и увидел призрачное лицо – светлые брови и ресницы, плотно сомкнутые веки. Вокруг лица курился дым, иногда принимавший формы человеческих тел. Одно такое отделило от общей массы руку и голову. Открылся призрачный рот – прореха в дымном силуэте.

- Сссзачем тревожить прах мага? - послышался шёпот, который проник в уши каждого.

Люди дрогнули, некоторые зажали уши руками. Ха, как бы не так, этот голос услышат все, даже напрочь глухие!

- Дух Хекки Дью, скажи, что ты думаешь по поводу измены твоей жены? – повторил вопрос Кормчий. Его голос подрагивал, но в целом староста держался достойно.

Мерзавец Дэн – вот кто даже не дрогнул.

- Какое мне дело до живых? Пусссть творят что хотят, - прошипел всепроникающий голос. – Не тревожьте мёртвых по пусссстякам.

- Твоя жена, Швея… - не унимался Кормчий.

- Может жить как ей хххочетсся,- сказал дух Хекки. – Мёртвым не нушшшшны жёны.

Дард не выдержал напряжения и упал на колени. Слишком давнишний мертвец ему попался – тяжело удерживать так далеко ушедшую душу возле таких мельчайших останков. Всё так и плясало перед глазами. Кости мертвеца сами собой отползали к воде – их тянуло на место упокоения. Волны бежали навстречу останкам. Шёпот больше не слышался людям, но никто на это не жаловался.

- Полагаю, достаточно? – как сквозь подушку услышал некромант голос мерзавца. Посмотрел – Дэн уже подхватил светловолосую на руки.

- Достаточно. Но теперь ты должен остаться у нас навсегда, - высоким, громким голосом – ну как же, чтоб деревня вся слыхала! – крикнул староста.

Да когда же они уже кончат свою говорильню и придут на помощь к нему, Дарду? Упырёк бессильно лёг на песок. Там же Портер… один… неподвижный, на холодном полу…

Упырёк очнулся от того, что пёс лизал его лицо. Скулил, потявкивал, трогал за плечо передней лапой. На полу лежал брошенный войлочный плащ, рядом валялась лопата.

Сарвен обнял Портера, поцеловал в тёплую морду.

- Ничего-ничего, мы ещё с ним поквитаемся, - пообещал он псу. – Мы ему припомним, как он нас отблагодарил за то, что мы с тобой спасли его жизнь, дали ему кров и одежду…

Некромант сел на пол, и тут услышал слабое звяканье. В кармане штанов обнаружился маленький кошель. Развязал – ну, не золото, конечно, серебро, но целая пригоршня. И записка: «Извини, трупарь. Может, тебя порадует то, что я отпустил твоего пса сразу, как только мы перенеслись к стихийникам? Д.»

Ну вот, и что теперь – не мстить?

***

Что человеку нужно, чтобы хоть на время оставить мысли о мести? Дэн прожил в крепости Моро около года. Первые недели они с Швеёй, помнится, почти не вылезали из кровати. Выбираться же из дома их заставляли разве что из-под палки. Впрочем, Кормчий сначала старался не заставлять их работать слишком много. Но всё когда-то заканчивается, и Дэна стали отправлять на обязательные работы то по очистке улиц от снега, то на рубку леса. Выходил он и на рыбный промысел в качестве помощника рыбаков. Раз или два в неделю Кормчий учил Дэна управлять стихиями. Оставался недоволен учеником, иногда в сердцах заявлял, что больше не будет с ним заниматься, но сменял гнев на милость.

- Стихией нельзя овладеть, - гневался Кормчий, - её не подчинишь. Даже самый слабый ветерок сильнее любого самого сильного человека. Даже самый мощный атлет кричит от боли, если его ранит металл или обжигает пламя. Мужчины ли, женщины ли – все тонут в ледяной воде или замерзают морозной ночью, оставшись без тепла. Не пытайся подчинить эти силы себе, не пытайся ими играть. Отринь все эмоции и стань стихией сам. И однажды ты растворишься в стихии.

«Вот куда деваются их старики!» - внезапно понял Дэн.

Но если он встречал человека, которому требовалась помощь мага ложи Боли, то помогал. О том, что его магию засекут ловцы, Дэн и думать забыл, полагаясь на защиту крепости стихийников: ведь те существовали на стороне закона, им разрешались чары! Разумеется, если они не вредят живым.

Помогал Дэн и щуплому некроманту, зачастившему с визитами в поселение Моро: то спину ломит, то ногу лопатой зашиб. Дошло до того, что Дард стал приходить просто так – в гости. За год он посетил их таким образом раз шесть. С детства Дэн не помнил гостей – если, конечно, не считать Светлых в доме Чезаре Роза. И не то чтобы он радовался посещениям Дарда, он его едва терпел, но сам факт того, что дом Швеи посещает не только Кормчий и всякие кумушки, грел измученную душу скрипача. «Что у тебя?» - спрашивал он, не снисходя до приветствий. Дард мялся, сообщал, что надорвал спину или что у него болит зуб. «Будет больно, трупарь!» - сообщал Дэн сурово. Лечить он не любил. Это оказалось куда как сложнее, чем причинять боль. Хотя с магией всегда так. Вон некроманту небось тоже пристукнуть кого-нибудь проще, чем поднять. Хотя как сказать? Глядя на щуплого Дарда, в жизни не скажешь, что ему хоть что-то даётся просто.

Временами Дэн думал, что счастлив. Он окреп, отъелся, нарастил мускулы. Его юношеское тело, раньше слишком хрупкое, а теперь гибкое и сильное, за год восстановилось после невзгод и лишений, хотя по сравнению со сверстниками из крепости Моро Дэнни и выглядел как тонкая хворостинка рядом с крепкими полешками. У него был дом, была жена. Кормчий провёл над ними обряд, они видели вдвоём со Швеёй множество снов. К великой досаде Кормчего, Швея пока не забеременела – предводитель людей Моро очень ждал, что у неё с Дэном будет хотя бы один мальчик. Но молодые супруги считали, что всё ещё впереди. По поручению Дэна Бочар Моро съездил в Сольме, где купил скрипку – простенькую, скромную как девочка, с тихим нежным голоском. Куда ей было до чёрной скрипки! Но она и слова дурного от Дэнни не услышала. В общем доме танцы устраивали теперь почти каждый месяц.

Да, Дэн мог бы считаться счастливым человеком. У него были любимая женщина, мудрый наставник, возможность заниматься магией. И музыка.

Но едва он успокаивался, как вспоминал маленького щуплого некроманта под окном, отчаянные желтовато-серые глаза и слова: «Он сказал, чтобы я убил тебя!»

И всё внутри снова сжималось, завязывалось в узел и начинало звучать в сухом, резком ритме.

Но год прошёл быстро.

***

Светлые маги заявились вскоре после праздника Долгого сна, в тот день, когда Дэн отправился с Лесорубом Моро валить деревья. Нагрянули без предупреждения, усиленным отрядом из девяти человек, и сразу же рассредоточились на группы. Девятый – предводитель отряда – направился прямиком в дом Кормчего. Видный такой человек – довольно высокий, с приятным светлым лицом, с длинными русыми волосами. Зеленоватые глаза походили на две льдинки, горящие под лучами солнца не хуже хризолитов. Кормчий видел его не впервые, но запамятовал, как зовут эна офицера.

- За последние две недели в вашем районе участились случаи применения Тёмной магии, - сказал Светлый, выкладывая перед собой несколько листов с графиками и пачку незаполненных бланков с печатями. – Вот, взгляните, эн Моро. Видите, кривая вот здесь двинулась вверх!

- Плохая погода, - пожал плечами Кормчий. – Увы, нам тут несладко приходится, климат суровый, то буря, то снега не дождёшься, а то вдруг – представьте! – оттепель.

Светлый снял тонкие жёлтые перчатки и вытащил из кармана ручку-самописку с крошечной стеклянной колбой внутри. Чернила из колбы текли по узкой трубочке в металлическое перо. Кормчий с удивлением поглядывал на приспособление – его собственные медные перья, которые он трепетно коллекционировал, казались рядом с удивительной ручкой старинными причудливыми безделушками.

- А что вы скажете на всплески чужеродной для вас магии? Вот в прошлом году, почти сразу после плановой проверки – зафиксировано магическое вмешательство магии ложи Смерти, не имевшее последствий для живущих… Это что?

- Так это, было дело, мы приглашали некроманта для того, чтобы он поспособствовал… тут такое дело – у женщины одной муж утонул, а она снова замуж пожелала. Ну, чтобы душу-то живую не губить, мы, простите, попросили мага ложи Смерти с мёртвым поговорить насчёт этого.

Кормчий преданно уставился на мага честными голубыми глазами.

- Регистрацию я сам у него проверил, сразу же, он из поднадзорных, на службе у себя на хорошем счету, говорил… ничего сверх оплаченного он не делал. Так что, офицер, тут всё в порядке.

- Андерсон, - сказал офицер.

- Да, эн Андерсон, я вас припоминаю. Были у нас с инспекцией полтора года назад. Так ведь? Как эна Майя?

В отряде ловцов нередко присутствовали женщины. Их положение всегда вызывало возмущение Кормчего. Он слышал, что у Светлых они даже офицерами могут стать. И носят штаны! И красят ресницы и губы. Недопустимо, чтобы Андерсон и другие офицеры таскали сюда этих непристойных женщин. Потому-то Кормчий, поглядывая на двух стройных девиц из его селения, стоявших за сиденьем Андерсона, и напомнил об эне Майе, с которой старший офицер приезжал в прошлый раз.

- Хорошо. Вышла замуж, беременна. У меня и самого невеста, - ответил тот невозмутимо.

Беременна! Так и сказал. При девушках.

- Говорят, у вас тут новый человек поселился, - сказал Андерсон, делая пометки на одном из листов с печатями. Сверил свой список со списком Кормчего, приподнял брови. – Рядовой Кейла! Посмотрите, пожалуйста, в донесениях.

Крепкий, темноволосый паренёк достал из сумки письмо, сложенное вчетверо. Не подписанное. Кормчий коснулся бумаги, и уже понял, что она сделана умельцами его поселения. В письме печатными буквами говорилось о том, что некий Утешальщик Моро есть никто иной как Чёрный Скрипач.

- Откуда?..

- Принесли недавно, - сказал Андерсон, следя насмешливыми льдисто-зеленоватыми глазами за предводителем людей Моро.

Кормчий хорошо помнил, что за последние несколько дней из поселения отлучались лишь двое – Гребец Моро с сестрой, Полоскуньей. Стало быть, это она. Та, которая завидовала Швее.

- У нас новых людей нет, - сказал Кормчий. Он уже решил, что Дэна никому не отдаст.

- Утешальщика нет?

Да, это слово только убедило Кормчего, что автор доноса – Полоскунья Моро, завистница и ревнивица. А ведь нехорошо чужое счастье рушить. Спящий осудит.

- Такого нет, - сухо ответил Кормчий.

- Списки жителей где?

Скрепя сердце, Кормчий положил перед ловцами тонкую стопку бумаги.

- Утешитель Моро, - ногтем мизинца подчеркнул Андерсон. – А говоришь, нет. Долго ли здесь живёт?

- Долго, - соврал Кормчий.

- И откуда же взялся?

- В миру жила одна из наших женщин, отлученка. Она умерла, а её сын пришёл к нам, - сдержанно пояснил Кормчий.

- Пойдем-ка навестим его, - сказал Андерсон.

***

Швея сидела за штопкой огромной старой кофты, которую любила иногда надевать дома. В дверь постучали – но, не дожидаясь, когда она подойдёт и отопрёт, кто-то магией отодвинул засов. Вошёл Кормчий, а за ним следом – сразу несколько гостей, и при их виде у неё сердце оборвалось. Ловцы! Да как много…

- Хотите чаю? – дрогнувшим голосом сказала Швея.

- Швея Моро, - отодвинув плечом Кормчего, подошёл к ней главный ловец. Она поняла, что главный – не по нашивкам, а по лицу. Видела она его раз или два, и всё с разными ловцами. И всегда он командовал ими. – Где твой муж, Швея?

- А вы в общем доме бы посмотрели, там вывешено, - растерянно ответила Швея. – Я ведь и не помню… или перед крепостной стеной снег чистит, или на вырубку пошёл с лесорубами. Знали бы, что вы будете спрашивать – дома бы остался…

Светлый взял её пальцами в перчатках за подбородок, так и впился ледяными колючими глазами в её лицо. Швея помертвела. Страшно ей стало этих глаз, этого холодного беспощадного лица.

- А ты ведь вдова была, Швея? У тебя ещё прозвище было – Смерть? – спросил он. – Как же это твой мёртвый муж разрешил тебе спать с другим мужчиной?

Швея попыталась высвободиться, но офицер держал её подбородок цепко и не отпускал.

- Так вот потому и позвали некроманта, - засуетился Кормчий. – Жалко было её, вот и позвали.

«Они не знают, кто такой Утешитель, - передал он ей мысленно. – Знают, что жил в миру и пришёл к нам, что сын Алесты. Но больше – ничего!»

Швея не ответила ему и даже не подала никакого знака. Боялась, что мысли прочитают и другие. Или на лице её что-то такое увидят.

Главный Светлый, наконец, отпустил её.

- Двое сторожат здесь, - сказал он, - двое пусть сходят к воротам, посмотрят, кто там нынче снег чистит. Чёрный Скрипач – он нездешнего вида парень. Смотрите, кто выглядит не так, как эти. Высокий он, стройный, молодой. Волосы чёрные, глаза карие. Рядовой Деми - к общему дому. Проверь, где этот парень работает. Остальные могут пока отдыхать.

- Вам лучше в гостевом доме посидеть, эн Андерсон, - тут же встрял Кормчий. – Там и тепло, и удобно.

- Хорошо. Пусть она идёт с нами, - велел главный. – А то ещё удерёт и предупредит этого вашего Утешителя.

Он вдруг схватил Швею за затылок и на секунду больно сжал. Швея не крикнула, не ахнула – сжала губы и переждала боль. Это она умела.

- Это чтобы и мысленно не могла предупредить, - сообщил Светлый. – Я закрыл твой разум от него. И ты, старик, не ходи никуда. Боюсь я, нечисто тут у вас с этим вашим Утешителем.

Швея переглянулась со старым предводителем. Ей очень хотелось, чтобы он передал Дэну, что его хотят арестовать. Но тот, всё поняв по её глазам, лишь покачал головой.

- Всё-таки мы держим вас вот здесь, - Светлый показал Кормчему кулак.

Тот глубокомысленно заметил:

- Ставя на реке Зелли плотину, люди тоже думали, что держат её вот здесь, - и показал кулак в ответ.

У кормчего Моро были крупные, широкие, короткопалые руки, а у Светлого – аккуратные, небольшие, с тонкими пальцами. Руки аристократа. Потому и кулак у стихийника выглядел куда внушительней. Ловец помрачнел.

- В гостевой. Что стоим? – это он тем, кто к воротам не пошёл.

Не успели они дойти до гостевого дома. Не успели ловцы рассосредоточиться по приказу командира. Замерли и повели носами.

Один из них доложил:

- Вспышка магии. Сильная.

И другой ему вторил:

- Ложа Боли.

- Где? – встрепенулся главный.

Но ловцы, носы по ветру, лишь недоуменно пожали плечами.

Швея знала, в чём дело. Скалы отражали всплеск, и неясно было, в какой стороне кто-то использовал магию Боли.

Сама она почуяла Дэнни и поняла, где он. Как и то, что произошло нечто серьёзное.

«Он придёт сюда!» - подумала она.

И выдала свои мысли главному Светлому. Тот радостно вспыхнул и схватил её за плечи.

- Он придёт к тебе, не так ли? Где бы ты ни была. Придёт?

Швея не знала, что ответить, и лишь сжалась в его руках, словно пойманная в силок зайчиха.

***

Бригада рубщиков леса выбрала помеченные ещё с осени деревья – две стройных, не самых высоких сосны с высохшими верхушками. Видимо, корни сосен ещё были крепки, раз непогода не повалила их. Дэн ожидал, что парни опять будут рубить топорами – и потратят на рубку много времени и усилий, хотя любой из них наверняка обладал достаточным магическим потенциалом, чтобы выдернуть дерево из земли, как редиску из грядки. Но ребята решили, что отсутствие над ними присмотра в лице строгого старосты даёт им некую свободу действий.

Лесорубы выстроились в круг – восемь человек, считая Дэнни.

- Делай как мы и учись, если можешь, юнец, - подсказал ему мужчина справа, возрастом, наверное, старше лет на пять.

- Если почувствуешь, что что-то не так, лучше сразу падай лицом вниз, - посоветовал юноша слева, как успел узнать Дэн – старший брат мальчишки, рубившего мясо. Может быть поэтому он и относился к Утешителю немного лучше остальных.

Дэнни ничего не чувствовал – и не знал, что надо чувствовать, если быть честным. Как другие, он медленно поднимал руки, иногда кося глазом на парня слева. Как и прочие, постепенно отходил от дерева.

Только когда весь отряд сделал резкое движение, окончательно поднимая руки к вершинам сосен, Дэн ощутил стихию. Из лёгких как будто вышел весь воздух, кровь словно заменили на талый снег. Дэн подумал, что сейчас умрёт, но парень слева поддержал его. Для этого ему пришлось опустить одну руку, и дерево накренилось.

- Деррррржжжи! – заорал мужчина справа. Дэн восстановил равновесие, отчаянно борясь с паникой, давившей его и заставляющей опустить руки. Плечи трещали, позвоночник хрустел. Дэн сам ощущал себя той сосной, которую выдёргивала воронка.

И сосна подалась, поднялась в воздух. Парни стали опускать её на землю, но кто-то не выдержал и отпустил руки. Это был один из совсем молодых, даже младше, чем Дэн. Цепочка прервалась, сосна рухнула и придавила плечистого мужчину, который был справа от Дэнни.

Сначала тот обрадовался, что происшествие случилось не по его вине. И только потом опомнился, и склонился над придавленным. Рубщики ухнули, крякнули, взялись за дерево и оттащили его в сторону.

- Твой выход, Утешальщик, - сказал кто-то из парней. – Покажи, что ты можешь.

Дэнни сел на снег возле придавленного, осторожно распахнул на нём короткий полушубок, провёл рукой над повреждённой грудной клеткой.

- Я не маг Смерти, - пробормотал он себе под нос. – А этот, того и гляди, шагнёт в её чертоги.

Мужчина лежал, глядя широко распахнутыми глазами в небо. Взгляд у него был мутный, дыхание прерывистое. Дэн спиной чувствовал, как лесорубы ждут от него чуда.

Тогда он положил руку прямо туда, где находились переломанные кости и размозжённые внутренние органы. Ладонь обожгло – это была даже не боль, а шок от неё. Сердце у Дэнни захолонуло от этого ощущения. Вытянуть вот это всё и… и куда?

- Да я сам от такого помру сейчас, - снова буркнул Дэн.

- Готовьте носилки! – сказал он парням. – Рубите ветки, снимайте одежду… быстро.

Никто не пошевелился.

- Мы его не потащим, - сказал самый молодой из рубщиков. – Или ты его подымешь и он сам пойдёт, или он тут помрёт. Третьего не дано.

- Как это? – Дэн постепенно вбирал в себя боль, но что делать дальше, он не знал. Кости, мышцы – это он ещё помнил, как устроено, но что делать с остальным? У парня еле работало сердце, и, судя по ощущениям, кровь попала в брюшную полость. Потом, что происходит с желудком? Вдруг там разрыв? А кишечник?

- Да так это! Тебя назначили целителем, ты и справляйся! – огрызнулся кто-то.

- Я бы хотел убрать боль и дотащить его до дома, - возразил Дэн. – Там я, может быть, за несколько дней смог бы восстановить его, а здесь холодно, он замёрзнет раньше, чем я…

Почувствовав под ладонью, где именно распространяется внутреннее кровотечение, Дэн замолк и направил всё, что у него было, туда – остановить кровь, залатать порванные сосуды. У него медленно темнело в глазах от чужой боли и беды.

Дэнни молчал, молчали и лесорубы. Он не хотел повторять. Пусть решают сами – это же их односельчанин, их товарищ. Кто он там по профессии? Дровосек? Вряд ли – сообразил бы, как увернуться или успел бы направить падение дерева в другую сторону… наверное.

Дэн закрыл глаза, потом открыл – одинаково темно. Сердце раненого не сдавалось, билось, не сдавался и Дэн. Парни за его спиной потоптались, переговариваясь шёпотом, да отошли. Спустя несколько секунд Дэн услышал, как они тюкают по поваленной сосне топорами.

Восстановив кровоток, Дэн осторожно убрал руку с груди мужчины и подсунул её под его спину, стараясь не тревожить лежащего. Ему надо было почувствовать боль снизу, чтобы узнать, не сломан ли позвоночник. Похоже, дело ограничилось ушибом, перелома не было. Сложно сказать вот так сразу. Ему нужна передышка, хотя бы небольшая, чтобы понять характер увечий точнее. Дэнни вытащил руку, проверил, нет ли на ней крови, и досчитал до пяти. Затем обе его руки вернулись на грудь раненому. Спящий, как много боли.

Прикончить его было бы проще, чем восстановить. Да, гораздо проще.

Сооружённые носилки подсунули под раненого.

- Мне нужны двое, - сказал Дэн, - чтобы равномерно его поднять. Потом я перенесу нас всех в гостевой дом.

- Смотри, нас четверо. Если мы перенесёмся в гостевой и на что-то налетим с Пахарем на руках – это будет плохо, очень плохо! – предупредил один из лесорубов.

Значит, Пахарь…

Дэнни никогда не занимался перенесением сразу группы людей, включая тяжелораненого на носилках. Это заставило его ненадолго задуматься.

- Столовая в гостевом достаточно велика. И там есть удобный стол. Кто из вас хорошо владеет переносом? Я видел, как эн Кормчий делает прямые переносы. Без бирок.

Лесорубы переглянулись.

«Из-за их глупых обычаев они мало практикуют! – раздражённо подумал Дэнни. – Припомню я это старику Кормчему!»

- У меня есть бирки, - наконец, сказал один из самых пожилых.

- Координаты определять умеешь? – уточнил Дэн на всякий случай.

Лесоруб кивнул.

- Старайтесь держать носилки прямо, что бы ни случилось, - сказал он. – Держим прямо. Поехали.

***

Светлые ловцы разделились. В доме Швеи и Дэна остались не двое, как планировалось вначале, а четверо. Пятеро других, включая Андерсона, остались в гостевом доме.

Кормчий следил в основном не за ними – за Швеёй. В ней он видел глубину и поверхностное спокойствие. Женщины близки к стихиям. Чем они эмоционально несдержанней, тем мельче, и тем слабее их бури. Швея очень сдержанная и очень спокойная, а стало быть, если она вдруг решит взбунтоваться – жди настоящего шторма. Мелкие – ну на что их хватит? Воду в луже заморозить или ветром простыни высушить. А глубоким в состоянии аффекта море по колено, они вулканы пробуждать способны и молнии метать на головы тем, кто посмел нарушить их покой или посягнуть на границы. Пока Швея боялась за себя – справиться с ней мог любой. Но сейчас, как и Кормчий, она волновалась за Утешителя Моро. И за нею следовало следить, чтоб не натворила бед.

Устроились они все друг у друга на виду в самой большой комнате гостевого дома. Она служила и гостиной, и столовой, и своеобразным клубом, если в крепости Моро вдруг случались наплывы внезапных посетителей.

И вот, когда напряжённое ожидание всех уже утомило, раздался тихий звук – будто от отреза ткани оторвали длинную полосу.

Посреди просторной комнаты, прямо на столе, появились носилки и трое людей. Один, поддерживающий носилки посередине и двое по краям. На носилках тоже лежал человек, искалеченный, бледный. Его изломанному телу здорово досталось. Кормчий с трудом узнал в этих обломках Пахаря Моро – славного молодого человека, правда, слегка неуклюжего.

Андерсон медленно обвёл взглядом появившихся ниоткуда людей. Лесорубы настороженно следили за Светлыми, пока слезали со стола, но сам старший офицер смотрел только на Дэна. Он отличался от жителей посёлка Моро куда как сильнее, чем сам Андерсон. Кормчий даже усмехнулся, глядя, как ловцы хлопают глазами. А Утешитель на них и внимания особого не обратил.

- Швея, живо, тащи нож, самый острый, захвати ножницы, если здесь есть. Братья, носилки пока не трогайте, срезайте одежду. Кормчий? Мой Кормчий, согрейте воды в кадке, погорячее. Быстро, ну, что встали?

Только тут Утешитель посмотрел на Андерсона.

- Светлый? Отлично. Вставай сюда. Я ваши примочки знаю! Здесь тебе на всю жизнь боли хватит, разделяй быстрей. Я в себя столько не втяну.

- Ты – маг Боли!

- Сам догадался или подсказал кто?

- Ты – Дэниэл Альсон, ты ученик Чезаре Роза!

Маг Боли равнодушно отвернулся от него, позвал к себе Швею:

- Завяжи мне волосы чем-нибудь, малышка! Ну? Ты же Светлый маг! Вот человек, ему нужна помощь! Бери и помогай!

- Я пришёл ловить тебя, а не помогать тебе!

- Ладно, ты меня поймал! – Тёмный не бездействовал, он вместе с лесорубами сноровисто раздевал раненого. Ловец взглянул на его покорёженное тело и еле сдержал дурной вскрик.

- Я уже остановил внутреннее кровотечение и держу его сердце работающим. Я также забрал где-то, должно быть, половину боли. Слишком много костей переломано – успел починить только самые серьёзные… Заберу больше – сдохну сам. А ему всё ещё слишком скверно!

Проворная, маленькая, ловкая Швея уже несла тазик с водой и полотенца.

Все суетились вокруг раненого, и ловец, сдёрнув с рук дорогие красивые перчатки, сунулся к полумёртвому от увечий человеку.

- Отойди, Тёмный, - буркнул он, - не так тут надо. Разве Чезаре Роз не учил тебя разделять?

***

Дэнни был вовсе не так спокоен, каким ему хотелось казаться. Светлый не только распознал в нём Тёмного мага, не принадлежащего к людям Моро, но и назвал имя. То, под которым Дэна знали друзья Чезаре. Имя учителя тоже заставило Дэна вздрогнуть. Светлый маг мог быть одним из тех, кто знал Чезаре и приходил к нему в гости. Пока маги возились над раненым, Дэн несколько раз останавливал на Светлом внимательный взгляд. Но нет, не походил офицер ни на кого из знакомцев. Где же он тогда мог видеться с Розом?

- Ты мог забрать всю боль и использовать против меня, - работая плечом к плечу с Дэном, сказал вдруг Светлый.

- Мог бы, - равнодушно сказал Дэнни. – Но разве ты пришёл один? И разве, если я тебя убью, от этого не пострадают все люди Моро?

Светлый поперхнулся.

- Тебя это заботит? – удивился он. – Если ты действительно ещё и Чёрный Скрипач, убийца короля, убийца родного брата, убийца лов…

- Можно было бы просто сказать «убийца», все бы поняли, - заметив, как насторожились Кормчий, рубщики и Швея, остановил Светлого Дэн. Его немного забавляло, как напряжённо и опасливо смотрит на него Ловец. И изрядно беспокоило, какие подробности знает старший офицер. Про брата Дэн никому, кроме Роза, не рассказывал. – Как тебя зовут? Я должен бы помнить, если ты был среди людей эна Роза. Но увы.

- Я Сэнди Андерсон, - поспешно ответил маг.

- Нет, я тебя не знаю.

Дэн ещё немного подержал руки там, где произошёл разрыв брюшины.

- Моих знаний не хватит на такие повреждения, - сказал Светлый.

- Вот потому-то маг ложи Боли тут не ты, - ответил Дэн. – Но, боюсь, магия здесь бессильна. Мы лишь продлеваем агонию бедняги.

Он с ужасом думал о размозжённых внутренностях, крови и кале, которые наверняка оказались в брюшной полости Пахаря Моро. Что с ними делать?

- Здесь мало срастить… надо ещё и очистить его внутренности от… похоже, придётся вскрыть его и немного покопаться в его потрохах.

Дэн посмотрел на слабо икнувшего Сэнди. Тот держался из последних сил. Лесорубы и ловцы потихоньку отползли от стола, и только Швея мужественно держалась рядом, наготове.

- Не знал, что у вас, магов Боли, такая работёнка, - с трудом произнёс Сэнди Андерсон.

- Думаешь, я знал? – удивился Дэн.

И потребовал ещё горячей воды, бинтов и чистых полотенец.

- Почему остальные твои люди стоят истуканами? Зови их помогать, не стесняйся, - сказал он Андерсону.

Только поздним вечером Швея накрыла на кухонном столе обильный ужин.

Девять Светлых магов ели быстро и молча. Дэн сидел возле Сэнди и пил из большой кружки холодную воду. В него опять не лезла еда. Одна мысль о пище вызывала у Дэнни дурноту.

- Мы должны тебя забрать, - сказал ему Сэнди.

- Вы не можете, - ответил Дэн. – Ты же видишь, что наш больной до сих пор еле жив! Что же вы, помогли мне, вытащили человека из предсмертного состояния, а теперь уведёте меня, и пусть он тихо сдохнет? Нет, Андерсон, так не пойдёт. Мне надо ещё дня три, а то и четыре.

Светлые переглянулись.

Кормчий Моро, стоявший на пороге кухни и с тревогой следивший за беседой, сказал:

- Вы не можете его забрать. Он нам нужен!

Андерсон задумался. Дэнни скатал хлебные крошки в шарик и понюхал его.

- Тогда мы пробудем здесь столько, сколько понадобится, - упрямо сказал он. – У нас всех приказ, и он касается всех незарегистрированных Тёмных… но тебя – тебя в первую очередь!

- Кто бы сомневался, - вздохнул Дэнни. – Швея, я сегодня буду спать в этом доме.

Женщина застенчиво кивнула.

- Хорошо, - сказала она, - но я с тобой.

***

На рассвете Швея Моро вышла в кухню и принялась готовить завтрак. Один из Светлых, карауливший возле спальни, где спали Дэн и Швея, заглянул в комнату. На кровати, вольготно раскинувшись, спал Тёмный. Швея быстро и тихо сварила две большие кастрюли риса, перебрала сушёные ягоды, выставила на стол банки с вареньем и мёдом. Испекла лепёшки, заварила чай. Затем потихоньку, как мышка, юркнула в комнату. Светлый проводил её взглядом и улыбнулся. Хорошая женщина! В предвкушении завтрака маг сел на скамью в кухне, сложил перед собой руки и стал разглядывать стопку лепёшек, накрытую полотенцем. Тёплый хлеб распространял умопомрачительный запах. В кастрюлях «дышал» рис. Маг подумал, что Швея уж очень долго не идёт, и подошёл к двери спальни Дэна, прислушался – оттуда доносились слабые, тихие звуки. Кто-то часто дышал и слегка постанывал. Светлый прижался к двери ухом покрепче, но ничего более понятного не разобрал. Эти двое, скорее всего, старались не шуметь, сдерживались. Маг усмехнулся и вернулся в кухню. По одному, по двое просыпались и сбредались завтракать остальные Ловцы. Дэн и Швея всё не появлялись. Андерсон сходил проведать раненого и не обнаружил его в столовой, на скамье, где его оставили лежать накануне. Почуяв неладное, Сэнди Андерсон кинулся в спальню Швеи и Тёмного, с проклятиями распахнул дверь. Комната была пуста. Только и слышались в ней, что тихие вздохи, нежный шёпот и слабые стоны, навевающие на растерянного Ловца смущение и в то же время злость. Накануне в доме творилось столько волшебства, и магией занимались столько людей, что отследить беглецов по шлейфу магии было уже невозможно.

Кинулись искать по всей крепости, и в одном из домов застали мужчину, получившего увечья – нашли почти здоровым. Его торс представлял собой сплошной синяк, вдоль живота у него шёл свежий шов, он покряхтывал от боли во всём теле, но помирать явно не собирался. По словам больного, он очнулся у себя на кровати, а из прошлого лишь смутно помнил, как на него обрушилось дерево. На вопросы об Утешителе и Швее мужчина лишь с недоумением пялился на Светлых и пожимал плечами.

Опросили всех рубщиков, прижали к стенке Кормчего – никто ничего не знал. В ярости Андерсон пообещал сровнять поселение с землёй, но не посмел.

Так отряд Светлых ловцов упустил Чёрного Скрипача.